(1992-96 г.)
Зимние праздники в Амстердаме
Амстердаму
Харлем
Иерусалим
Paris
Зимние праздники в Амстердаме
I
Здесь Петр плотничал, а я долблю иврит;
здесь Петр бражничал, а я хлебаю йогурт.
Здесь мыльный дух по улицам разлит
и разойтись вода с землей не могут.
II
Этот рокот, мертвый и красивый
для чужого слуха – Амстердам …
Острых крыш причесанные гривы
по голландским бродят городам.
Я живу сегодня в королевстве,
где справляют люди Рождество,
и идет иноязычный детский
редкий смех вдоль дома моего.
Этот холод, изморось и серость,
пар из уст и пенье из церквей,
улица, что свыклась, следенелась
с пустотой рождественской своей.
Если встать к окну с постели, вздрогнув
зябкостью – встречают Рождество
скаты красных крыш, немые окна,
сумрак сна – и больше ничего.
Амстердаму
Город, я с тобою не прощаюсь.
Словно тонкий лед в твоих каналах,
мой язык не вынесет прощанья.
Город, ты умеешь расставаться
просто и бесслезно – птичьим гвалтом,
мокрым ветром, равнодушным солнцем …
Я бы так хотел – но не умею,
и сумбурность русской речи тонет
в линиях огней геометричных.
Мы с тобой «на ты» с момента встречи,
но едва ли сделались друзьями.
Ты – не мой. Но я под этим ветром,
этим солнцем, этими дождями
становился старше на разлуку.
Город, я люблю тебя. Ты знаешь,
я ведь лишь недавно это понял.
Город, город … Впрочем, что же город?
Он махнул громадиной вокзала,
он поплыл, и побежал, и скрылся
за стеклом, за ночью, за молчаньем …
И – кондуктор
входит с этим вечным «хуен-афонт[1]».
[1] Goeden avond – «Добрый вечер» (нидерл.)
Харлем
Слишком зарифмовано и время,
и пространство милых Нидерландов,
потому стихи о них – без рифмы.
И завтра будет дождь, и послезавтра…
Не оставляет места кривотолкам
голландская погода.
Город Haarlem
хранит покой провинции Noord Holland.
За вымытым окном минхер ван Кампен
откупорив недопитое пиво,
просмотрит эротическое шоу,
пока минфрау вяжет ему свитер.
И ряд добропорядочных фасадов,
и строй деревьев подле тротуара,
и скованный парад велосипедов,
и мерные лоскутики газонов,
в согласьи с небом, влагой, человеком…
И только утки в городском канале
все крякают, как будто обещают,
что завтра будет ясная погода,
что завтра будет завтра. Не сегодня.
Иерусалим
Память камня проста и просторна.
Деревенским Нагорьем храним,
вырастал в белом камне упорно
город с именем Ерусалим.
Он не знал о судьбе и о славе,
он не чувствовал бега времен,
сладким шепотом – “Ерушалаим” –
в дни шального царя наречен.
И слагались шершавые плиты
в прорись башен, как звуки – в стихи;
и с приправами пряными питы
доставали из сум пастухи;
чад от кузниц вздымался, и звонкий
серп металла вверялся огню;
и спускались к колодцу девчонки,
с тонким плеском смешав болтовню;
и оливы цеплялись за склоны
узловатым терпеньем корней …
И не слишком была благосклонной
поступь жаждой овеянных дней.
– Я беглец. И расступились горы,
и открылись тропы среди скал.
В лагере, должно быть, разговоры:
“А куда парнишка запропал?”
Нрав царя известен. Или все же
пронесет? помирится? простит?
С камнем уживусь – так быть не может,
чтоб с царем не вышло …
Что за вид
будет с тех вершин, поросших тощей,
изнуренной, высохшей травой?
Будет ли село или источник?
Пусть хотя б звериный водопой …
Разве дни щедрот Твоих иссякли
и дожди скончались для долин?
Я прошу о малости. О капле.
Я опять перед Тобой – один.
… Он поднялся. Нависали тенью
своды скал над каменной жарой.
И открылось: на горе селенье
и живой источник – под горой.
Вот он, выдох среди диких странствий:
– Пусть один, но все-таки с Тобой!
…но враждебный говор ханаанский
в воздухе повис – и стал стеной.
Сокрушен немилостью Господней,
он разжал пустые кулаки.
– Подожди. Откроются сегодня
для тебя другие родники.
Не глядеть. Не слушать гомон струек.
Как смирить и уши, и глаза?
Путь сквозь горы вдвое будет труден,
если вспять, к источнику, нельзя.
Этот плеск и шелест оставался
позади …
“Так быть ему моим!” –
он сказал по-детски и по-царски.
Так Давид узрел Ерусалим.
Этот сказочный воздух предместий –
получуждый и полуродной …
Отзвук речи российско-еврейской
затихает небрежной струной.
На холмах, позабывших о прежнем,
озабочен величьем своим,
поднимался с нахальной надеждой
новостроечный Ерусалим.
И мешались глаголы и судьбы,
и глоталась гремучая смесь …
Только собственным замыслам – судьи
поселились в безвременье здесь.
И кроились затертые карты,
и столетья сметались долой …
Небиблейские те эмигранты
говорили об этом: “домой”.
Но осталась – не домом, так дымом,
прежней родины сладостным сном –
над отстроенным Ерусалимом
россыпь русских неброских имен.
Поколение, два, или больше
будут жить, затаившись в тиши,
здесь – осколок исчезнувшей Польши
и кусочек российской глуши.
Мы давно уже стали другими.
Наше прошлое живо сполна
там, где русские – в Ерусалиме –
на иврите звучат имена.
Paris
Fluctuat nec mergitur
Город-собиратель, где не встретишь
в двух соседних улицах повтора…
Меж каштанов ошалелый ветер
с вечностью заводит разговоры.
Здесь вино, как воздух, неизбежно
и любовь нечаянна, как выдох;
здесь рассветных крыш коснувшись нежно
новый день торопится на выход.
Празднество обыденного быта,
постоянство резкой перемены…
Всей российской жизнью – недопита
эта кутерьма над гладью Сены.
И спешим, коверкая глаголы,
насмотреться вдоволь, надышаться
чуть пьянящим воздухом веселым
истинно объединенных наций.
И химеры с каменной улыбкой
смотрят с высоты своих веков
на игривый, радужный и зыбкий
образ счастья прочих городов.
А над ними – звезд вечерних россыпь
к облакам спускается пониже,
чтобы на бульварах выткать роспись:
Anno Domini такого-то. В Париже.
