(1989 – 91 гг.)
Памяти А.Д. Сахарова
Lilled – Цветы
Московское Рождество
Весна глазами детства
Юго-Западный Крым
Письмо с Понта
Дорога к источнику…
К столу приходит море, и тогда…
Мы поженились на исходе детства…
Памяти А. Д. Сахарова
Он умер в оттепель.
Был ясный день, и улицы текли,
и воздух наполнялся голосами,
и охал снег, и оседал пластами,
но ветра южного порывы не достали
льдом и асфальтом скованной земли.
Он умер в оттепель.
Покуда все окрест
бесцветным зимним небом наливалось,
по всем устам волной передавалось
лишь два-три слова. О какая малость!
Какая простота. Какая весть.
Он умер в оттепель.
Не перед всякой смертью мы равны,
не перед всякой вестью мы в ответе,
но кто из нас не ощутил вины
как перед целым миром – перед этим
мучительным и легким до бессмертья
и детским поворотом головы?
Он умер в оттепель, Рождественским постом,
когда в России развезло дороги,
и новый год топтался на пороге,
робея пред грядущим Рождеством.
Lilled – Цветы
… Автобус распахнулся в темноту:
из дремы кресел – в предрассветный холод.
И дышит море бризом за версту,
и незнаком нам ни язык, ни город.
А у дверей автобуса – киоск
дал имя городу, тягучее, как воск.
В Таллин мы прибыли – или
в город с названием Lilled?
… А он продут и вдоль, и поперек
январским ветром, проходящим в жилы –
окаменевшей древности цветок!
И кажется, на всем проспекте живы
мы двое – да трамвай, напополам
пространство раздробив, свернул налево…
Но загорались окна по домам,
и из пекарни потянуло хлебом.
В очередной светящийся вагон
мы попросту сбежали от погоды.
И потянулась в окнах с двух сторон
ночь, оживавшая восходом.
Как память простодушна и щедра,
и к точности унылой не готова:
проглатывает годы, города,
и оставляет отзвук, запах, слово;
и то, как мы хмелели от игры
роскошной перемены декораций –
как самые красивые дворы
мы выбирали, чтобы целоваться.
И нам казалось: незнакомый путь
известен нам и незнаком прохожим.
Был Таллин тесной комнатой, ничуть
на города земные непохожей.
Учтиво нам дома кивали в такт,
и башни поднимали нас на плечи,
и горизонт навстречу делал шаг,
нежданным гостем вкрадывался вечер.
Был город-день, и этот день – как год,
не мерянный закатом и рассветом.
И розовый в закатном море лед
звенел струною, камешком задетый.
Мы с ног валились к поезду. Купе
раскрыло полки – как мы были рады!
Как благодарны были мы толпе
за равнодушье к нам и беглость взгляда;
и башням замкнутым – они рука к руке
в окне ночном неразличимо рядом;
чреде соборов разного обряда,
где на рокочущем служили языке…
Таллину, где мы были –
городу с именем Lilled.
Московское Рождество
Зверь мой сонный – мой город вечерний
за стеклом в эту чистую мглу,
в этот холод рождественский мерный
погружался, и россыпью нервной
потянулись тени к окну.
Я дремал. В неожиданном сне
наполнялось холодным закатом
и, на тысячи зданий разъято,
мое тело равнялось Москве.
Бред победы по камню разлит –
и горела рубиновым шрамом
пустота от разрушенных храмов
точно знаменье, над людьми;
и помпезный надгробный гранит,
непосильный улицам тонким
попирал под землею обломки
вперемешку с костьми.
И дрожало огнем золотым
сердце города, что испытало
скальпель неотвратимей кинжала
и языческий тягостный дым.
А деревья вставали окрест
и тянулись на помощь ветвями…
И гудел, и гудел над домами
переплавленный благовест…
Нам и камни предъявят свой счет,
и земля из-под ног воззовет.
Что с кварталами сталось твоими?
В небо цвета стального листа
мезонинами и мостовыми
пробивается простота…
Там, где ищем мы вечный наш дом,
пляшет воздух за тонким окном
и в рождественской празднует мгле
возвращение радости вздоха…
И когда отмирает эпоха,
капли света дрожат на стекле.
Весна глазами детства
Всем городам наперекор
в асфальтовые сети
чуть уловимый запах спор
весны приносит ветер.
Лишь скучных улиц берега
покинет он – и сходу
вдруг заторопятся снега
преобразиться в воду.
И следом – чудом – небеса
от долгой голодовки
и запахи, и голоса
достанут из кладовки.
Здесь воздух почками набух,
дворы – в ручьевых венах …
И только переводит дух
насыщенность вселенной.
Придется треснуть мостовым,
зеленкой прорастая,
и в день рождения травы
прочертят небо стаи.
И полноправно, нараспев
обычный треп весенний
затеют грозы, осмелев
от запаха растений.
Юго-Западный Крым
I
Нынче Понт играет – он накинул
облака на город, и наполнил
ветром улицы. А под холмами – волны
белые ощеривают спины.
Город, приучившийся к терпенью,
ловит бриз остывшею листвою.
Берег пуст, и камень выткан пеной,
и рокочет галька вслед прибою.
Из песка внимательно и нежно
башни выводили утром дети,
и бросает вдоль по побережью
пригоршнями замки легкий ветер.
II
Здесь не слишком подробна тропа и удобны шаги.
Бескорыстна трава и не знает посева и сбора.
Здесь известна дорога подошве прошедшей ноги
и с тобой открывает беседу все то, что ты видишь.
Здесь горы.
Здесь лишается воздуха небо и плоти – земля,
здесь не поле плодов – поле зренья есть мера наделам.
Обнаженное слово из первой главы Бытия
по зеленой странице равнин алфавитом начертано белым.
III
Города обращались в золу
и колонны скрывались в пыли …
Этот крохотный храм сберегли
складки камня – он врезан в скалу:
виден с неба – не виден с земли.
Письмо с Понта
У предела Ливонской войны,
у начала распада страны –
сосен ломаный строй,
облака над водой …
Даже чайки теперь не слышны.
Мы на дне тишины, а окрест –
жуткий спор о судьбе этих мест;
на курортном носу –
клок газет на весу,
где про что: тут про СПИД, там про съезд.
Нерушим для времен и племен
лишь один преферансный закон,
и быстрей сдастся туз,
чем Советский Союз,
козырною семеркой сражен.
Здесь отчаянно болен прибой –
если с пивом теперь перебой
щедро Рижский залив
вас окатит вразлив
желто-бурою пеной пивной.
Легким бризом надутая спесь,
что с Атлантики шлю я вам весть –
что до войн, что до стран
нам, когда океан
как и прежде, кончается здесь.
Дорога к источнику. Пыльная россыпь листвы
и белые камни привыкли к полудням. Твой шаг
погаснет в песке, в островах омертвевшей травы
и легкое тело кувшина качнется в горячих руках.
Потом – захлебнется шершавое жерло струей,
и ляжет на гальку, и взгляд твой останется с ним
на дне ручейка, и вберет твое тело покой,
и сердце твое отзовется не только твоим.
Ты словно в побеге у края земли, где вода
лишь солнечным плеском отмечена между камней…
И руку оттянет твою этот день навсегда
кувшином воды ради тысяч непоеных дней.
К столу приходит море, и тогда
кран не течет, и отступают стирки,
и поглощает мелкие придирки
бескрайняя соленая вода.
Багровый начинается закат
в районе кухни. Горизонт расцвечен
косым лучом, и крыть-то будет нечем,
когда весь мир получит имя – вечер,
единственный из тысячи подряд.
В ладони голову, и локти на столе …
Не спрашивая у себя – откуда
ворвалось в быть непрошеное чудо
и что правдивее – немытая посуда
иль тени сосен на чужой земле?
И наскоро сметать, соединить
попробуешь два столь живущих мира,
что рассмеешься в страхе за квартиру
соседей снизу: как бы не залить!
***
Мы поженились на исходе детства,
когда так просто было перепутать
минуту с вечностью, и в дом принять минуту
навечно – без причин и не для следствий.
Мы переписывали грамоты разлуки,
мы версты переделывали в сказки,
мы крыльями хотели видеть руки
и безрассудными – неопытные ласки
И нам досталась горечь – чашей малой,
и, может слишком рано, наши дети.
Есть повести печальнее, пожалуй,
но нет – неоспоримее на свете.
