(1985 – 87 гг.)
Караван
Имя
Март
Без слов перетертые крылья…
Твой день рожденья
Прорвавшись сквозь строй каштанов…
Твоему двору
Белая птица придет к тебе и запоет…
Караван
Восемь дней от воды до воды.
На исходе четвертого дня —
пол-пути, пол-еды, пол-беды,
пол-песка, пол-огня.
Караванный отряд бедуин:
три десятка верблюжьих горбов,
да десяток недвижимых спин,
да, наверное, сотня тюков.
Только проблеск невидимых змей,
миражей (очень редко!) туман …
Солнце. Восемь шагающих дней.
Нить в пустыне. Идет караван.
А когда остывают пески
и светлеет звезда за звездой,
замедляют верблюды шаги.
Остановка. Ночлег и покой.
Бисми ллахи ррахмани ррахими![1]
Окруженный песками Твоими
и под вечною звездной пустыней
обращаю смиренное слово
к неизменному спутнику — Богу.
Сохрани — сквозь самум и дорогу,
доведи, о Единственный, ныне,
доведи, о Единственный, снова.
Бисми ллахи ррахмани ррахими!
А во сне — видят пальмовый стан
у прохладных спокойных прудов,
стройных дев. И вся жизнь – караван,
путь в пустыне до райских садов.
Солнце. Вечность. Небесная синь.
Что за этим бесстрастным лицом?
Стать нетрудно — пророком пустынь.
Стать нетрудно — пустынным глупцом.
И песок засыпает следы,
и в барханы уходят года …
Восемь дней от воды до воды —
путь сегодня. Вчера. И всегда.
[1] Первая строка Корана: “Во имя Бога, Милостивого, Милосердного..” (арабск.)
Имя
I.
Дважды давший отведать закат
без тебя о тебе — Ленинград.
И, у подножья грядущей любви —
чем же, Господь, это стало? —
брошенный Спас на вечерней крови
в тихом дрожанье канала.
Кровь фонарей огибала мосты,
тихая и золотая,
нити огней превращались в цветы,
диких коней оплетая.
Город, разметанный в памяти, спит.
И, повтореньем прибоя
звезд о Неву и Невы о гранит —
имя твое голубое.
II.
Не осталось потерь. Но остался, потерянный где-то,
самый лучший мой стих — той едва пробужденной душе
первой в мире надеждой от первого снега и света –
три страницы: А.Ш. Звездопадом, молитвой: А.Ш.
Март
Пока не растает на ветках туман,
молчаньем в зарю не стечет,
ее не разбудит продрогший обман —
двух птиц говорливый восход.
Пока не раздвинут дремоту земли
дыханьем своим янтари,
она не увидит рожденный вдали
оранжевый отсвет коры.
Пока не поднимет лохмотья дождя
готической плавностью лес
она — это странное чудо — земля
хребтом не коснется небес.
Дрожать и глядеть, принимая, моля,
пока ни рассвета, ни сна,
пока не оттает, проснувшись, земля,
пока не раздастся весна.
***
Без слов перетертые крылья
бесправием веры в обман.
Их гнали из стен пересыльной,
вокзальной, без окон, в туман.
И сотней убитых простраций –
в безмолвие смерти и снег.
От Сталина к Сталину – станций
стучащий размерен разбег.
Безбожному кончили бога,
бессрочному кончили срок.
Прощенья. Забвенья. Итога.
… А поезд идет на восток.
В музеи сданы позументы,
все в прошлом.
Поверить.
Принять.
Пустые стоят постаменты
и станции, станции – вспять.
Твой день рожденья
Ане, рожденной 18 января 1987
…полуприкрытыми ветками белыми,
синим и розовым облаком, голыми
днями, где снег перепутан со стенами,
снами, где смешаны небо и голос твой.
Я еще не видел тебя и не было имени…
***
Нелегок и легок, сладок и горек мне ты,
Я не могу жить с тобой и не могу без тебя.
Марциал
Прорвавшись сквозь строй каштанов
и стены раздвинув, ветер
разгладил полоски света
на утренней сизой ткани.
И в то, что казалось дверью,
холодный туман – прибоем
(так снами дышало море),
и тени длинней деревьев.
И в этом и было чудо.
Он поднял глаза несмело,
и утро его коснулось,
а чайки кричали следом.
Взлетев над порогом – к морю –
он понял: стихи готовы,
но сердце готово к боли,
и нету для боли слова.
Твоему двору
Белый двор без цели и без века —
тайный стон о нас, и в тополя
как в людские души, переехал
теплый запах старого жилья.
Прежних лет названия — рукою
снов и крыш, раскрытой в синеве.
Белый двор, затверженный Москвою.
Белый двор, развенчанный в Москве.
Век и старый город — с их уходом
стала болью память, ибо там
мы встречали весны по восходам
и года считали по дворам.
Двор, ты вечен. Ибо было чудо.
В этот день мы видели: вокруг
крыши, крыши, снег и свет повсюду.
Ветки, что сплелись, как тень от рук.
А. Ш.
Белая птица придет к тебе и запоет.
Потому что я сам не умею держать ответ,
крыльям этого голоса я отдаю свой взлет,
и из собственных крыльев твой я слагаю след.
Белая – белая – белая.
Слов не найдешь.
Это соткан из облака твой покой,
это шелестом нежности на руку сходит дождь,
это звоном копыт
за рекой – над рекой – под рукой
приближается голос.
Белая птица поет.
Тонкое горло солнце не в силах сдержать.
Крыльям этого голоса я отдавал полет,
потому что себя я не смог до конца отдать.
