(1991-92 гг.)
Россия
Дождь обещал прийти сегодня в сад…
Не отпустит надолго взоры…
Ты, ученость, побила бы бредни…
Моя любовь меня переросла…
Памяти Давида Самойлова
Даша
Ты – самый ближний…
Насте
Звенигород
Россия
I
Нам кажется, что мы ее храним.
Нам кажется, она непредставима
вне наших рук. Хотим любить и дым
Отечества – но слишком много дыма.
Мы говорим: ее, мол, не поймешь, –
готовы мерять мир глаголом славы.
Но всходит солнце и нисходит дождь
равно на левых, правых и – неправых.
II
Поколенье мартовского льда,
поколенье шага без опоры
смотрит в непонятное «туда»,
опоздав на европейский скорый.
Перемена вида прежних мест
вновь течет – но горячо и больно
улице, когда начищен крест
медный над безгласой колокольней.
От огня витрин и до зари
он простер лучи на наши смуты…
И ладони стерли звонари,
благовест с набатом перепутав.
***
Дождь обещал прийти сегодня в сад…
И сад раскинул кроны, неподвижен.
Созвездия стеблей почти звенят,
сирени запах до отказа выжат
и самый слабый лист недвижно желт –
дождь обещал, и небо не солжет.
Трава не видит роста синевы
за жестью крыш соседних, но не может
не быть дождя, и правота травы
на простоту холодных струй похожа.
Прошелся первой мороси покров
по тонким шеям верных стебельков.
… И сразу хлынет косо, и вразбег,
нелепой просьбой застучится в стекла,
и на крыльцо взбегает человек,
и, что могло, на нем уже промокло.
Как хорошо: дождь орошает всходы
и нынче не наврал прогноз погоды.
***
Не отпустит надолго взоры
и заставит разуться детей
этот тонкий плеск, за которым
вы приехали из гостей,
из сетей городской культуры,
растолкав для него дела –
оглядеть это очерк хмурый,
за которым земля кругла.
Чтоб поменьше – нелепых хворей,
вы зимой нашептали путь…
Вы приехали видеть море,
называется – отдохнуть.
В первый день, через две ль недели
вас отпустит курортный раж,
вы увидите – слово «берег»
несводимо к термину «пляж».
И из детского возвратится
на закатной ходьбе – смотри! –
нисходящая колесница
и персты молодой зари.
Или так – в Шестоднев не веря,
пульс живой неземной Руки
угадать, прикоснувшись к зверю,
чья лежанка – материки.
Вам досталось – нащупать берег
жадным слухом меж дюн немых,
чтоб сегодня себя соизмерить
не с творением рук своих.
***
Ты, ученость, побила бы бредни!
Что же, пройденный курс наук,
перед дурью семнадцатилетней
полномочья слагаешь вдруг?
Отчего, начитавшись книжек
несомненно святых Отцов,
на развилках своих – недвижен,
за себя решать – не готов?
Благодарен за боль земную
и за морок мой наяву…
Я безумствую – знать, существую.
Я дурак – значит я живу.
***
Моя любовь меня переросла
и скарлатинами переболела.
А я в стихи все бегаю от дела
над полировкой гладкого стола.
Она живет уже почти вовне,
а я такой разумный и усталый,
с воздушного упавший пьедестала,
который мною выстроен во мне.
Она не слышит доводов, она
не понимает долга и причины.
Я книгами лечусь от дурачины –
за дефицитом водки и вина.
Пока еще я молод, но теперь
свой тайный привкус годы потеряли,
и даты спутались в расчетах, и едва ли
я удивляюсь частоте потерь.
Она – такая странная – жива
и без меня, без повода и срока,
и где-то путешествует далеко,
и совершенно кругом голова…
Памяти Давида Самойлова
Что за слово – Лакстигалю –
птичье или человечье?
Соловей – rossignol – Nachtigal –
это слово со щелком и свистом
на любом языке голосисто
отдается и катится вдаль …
Жил да был человек, что любил
в городах необычных прогулки
и в стихи заносил переулки,
и названья его настигали
соловьиные – то Lakstigalu,
то печальное Toominga. Жил
на последней, уснувшей в садах,
у холодного моря в соседстве,
и стихами лечился от бедствий
на балтийских сырых берегах.
И упал его голос в снега
на дорожках и в рокот прибоя
и в раскрытое счастье земное
этот голос вошел навсегда.
Будут новой страницей сады,
и нахлынут, как рифмы, приливы –
в срок зайдутся печалью счастливой
на наречьях земных соловьи.
Даша
Неприкрытое имя, воздух,
выдох горла неоперенный –
эхо мира, который создан,
но не вымолвлен поименно.
Этой трелью созвучий ранних,
этой дробью согласных странных,
этим всплеском глухим гортанным
что – отметить и что – оставить?
Слов соцветья, живущих, личных,
где без смысла – и не бывало,
радость речи полупривычной –
привилегия годовалых.
***
Ты – самый ближний, и любить вразброд –
то Бога, то тебя – невыносимо,
и не бывает, и проходит мимо;
и как нога нащупывает брод,
моя любовь в потоке коченеет,
то сделать шаг несверенный не смеет,
то по камням осклизлым соскользнет.
А берег здесь – и беззащитны дети,
вздымая брызги с хохотом Бессмертья,
которое – само перенесет.
Насте
Серый взгляд под копной вельможной
слишком длинных твоих волос …
Он – прохожий неосторожный,
проходящий дома насквозь.
Неприкрытый, случайно-нежный,
как звезда для чужих путей,
он никем еще не затвержен
в столь земной простоте своей.
Неумелый и неизбежный,
из-под взмаха ресниц – сейчас –
свет небрежных твоих безбрежных,
не ко мне обращенных глаз.
Звенигород
I Июль
В Звенигороде воздух закипел
и загудел стадами насекомых
и полон спелых трав, и босиком мы
тепла земного щупаем предел.
Его холмы ложатся невпопад,
его ручьи и тропы – все смешалось …
В глазах поболе, чем в ногах, усталость –
из зелени и зноя водопад.
Звенигород! До белых стен, до слов,
забытых на проспектах и затертых,
за тем, что было в-третьих и в-четвертых,
добраться здесь. Не звон колоколов –
так звон земли, под небом распростертый.
И свет тебе как кровь, и тень – как кров.
II Август
Травы готовятся к осени. Воздух затих.
Почва теплом нерастраченным вдосталь напоит.
Месяц высокого имени! в жилах твоих
золото медленно катится, патока бродит.
Месяц холодного вечера, ранней зари,
скрытой в холмах. Синевою затоплены сосны.
И на глубинах, в оврагах, живут ручейки,
и на высотах, над кронами, падают звезды.
Месяц прощания с летом и сжатых хлебов,
преображенского запаха – яблоко, ладан …
Маленький город укрылся от всех городов,
бережным лесом в холмистых ладонях запрятан.
Месяц высокого облика – до облаков,
речи неспешной и все же неблизкой разлуки,
утра, привычного к чуду – и нет больше слов:
мы были вместе – и звезды ложились нам в руки.
