(1992-2002 г.)
…А деревья на Трубной – шумели…
Тане Братчиковой
Валдайского леса негромкая слава…
Страстная Пятница
***
… А деревья на Трубной – шумели,
а асфальт под грозою – бурлил …
Без зонта, без любви и без цели
он Москвою советской бродил.
(Неземной, ностальгически-чистый
и ненынешний образ Москвы,
где мы были честны и речисты,
где мы были бедны и правы!)
Предвечерней, небрежной грозою
на дома брошен тающий свет.
Не со мною – и все же со мною
в те чуть больше пятнадцати лет …
Рокотало, кипело и било,
и по улицам мусор несло …
Я придумаю, как это было –
я запомнил, как быть бы могло.
Я впитал эти запахи, звуки
никогда не бывавшей Москвы,
где нам крыльями – слабые руки,
где нам счастьем – наклон головы.
Только мокрые липы да клены,
да раскаты – в остаток, вдали.
Да бульварами – мальчик, влюбленный
в обнаженное счастье земли.
Непотасканный, грустный и честный
(самому так казалось – на ять!)
он влюблялся в прохожих ровесниц
и еще не умел выбирать.
Тане Братчиковой (Бражке)
Я бы мог описать нрав закатных костров
и нежданную россыпь осенних дождей,
я сплетал бы в стихах тишину берегов
с перебором упругим гитары твоей –
только я не смогу передать простоту
полудетской улыбки и серый полёт
глаз несмелых, которые смотрят в мечту,
даже глядя на круг наш всю ночь напролёт.
Как расскажешь, что пальцы, берущие гриф,
и прозрачного голоса тонкая нить
вдруг нехитрым узором аккордов и рифм
могут пасмурный сумрак как шёлком расшить?
Я б тебе пожелал новых песен и встреч,
только дело не в том. Просто рядом с тобой
забываешь затверженно-гладкую речь,
расставаясь с привычной своей правотой;
просто веришь, что детство ещё не прошло
и что солнце проглянет с продрогших ветвей,
что сентябрьский дождь будет биться в стекло,
как он бился в брезент в такт гитаре твоей;
и что станет хоть чуточку больше похож
этот мир на такой, о каком ты поёшь.
***
А.Ш.
Валдайского леса негромкая слава
не вдруг городскому откроется глазу.
На Севере небо спускается в травы,
на Севере утро приходит не сразу.
Сосновые тени легли на поляну,
как будто ступени, ведущие к свету,
и дышит болото белесым туманом,
покуда зарею оно не согрето.
От глади озерной до глади небесной
разносится эхо скрипящих уключин,
и капли с весла отзываются песней
на зов тишины, голубой и тягучей.
Глазницы озер, что распахнуты в небо,
немного слезятся под северным ветром,
и дождик пленяет коротким набегом
леса и лужайки, политые светом.
Здесь вздох, как родник, обжигающе-сладок.
К уюту костра нас отпустят нескоро
поляны брусники, грибные засады
и травы, в которых не видно повтора.
И с нашей любовью – неспешной, недерзкой,
и бережно-нежной, как поздние зори,
неброская щедрость Валдайского леса
наверно, могла бы о чем-то поспорить.
Страстная Пятница
I
Снимите с Креста и воздайте Ему тишину.
Впервые за долгие дни Одинокий остался один.
Предайте Его долгожданному темному сну,
чтоб смог от живых отдохнуть Человеческий Сын.
Молчание. Камни и звезды. Боль согнутых спин.
Вот горстка последних, замкнувшихся в скорби своей.
В крови и поту так тяжел Человеческий Сын,
распятый другими сынами из рода людей.
И даже земля запечатала ныне уста
у входа во гроб, где Он спит под покровом небес,
пока не взошла еще в наших сердцах простота
догадки о страшном созвучии – “крест” и “воскрес”.
II
Труд новой Страстной просыпается исподволь, здесь,
в пространстве меж словом и делом, меж хлебом и потом.
И тонким намеком – и властным призванием – весть:
приходит Мессия. Спешите, спешите к воротам!
И вербы, как пальмы, Ему выстилают шаги,
и свечи, как пальцы, Ему простирают навстречу.
Скупаются яйца. Пекут куличи, пироги,
и дом пылесосят в Четверг. Приближается вечер.
Он хлеб преломил за столом и разбавил вино,
и хлопоты наших домашних – Ему не помеха.
Иуда торопится. Пишут, как заведено
открытки родным: “Поздравляем! Здоровья, успеха”.
А он в Гефсимании. Тени уснувших олив
ложатся апостолам на неумелые плечи…
Оливковым маслом салат оливье зарядив,
окончат домашние хлопоты в пасмурный вечер.
И только бы тут им очнуться – под факельный свет,
под эти багровые отблески будущей Крови…
И просто понять, что иного у нас уже нет,
и смерти нет места, и жизни нет больше условий.
Как счастливы, Господи – мы родились не тогда,
не мы променяли Тебя на пустые заботы,
и нам не досталось стоять у подножья Креста,
и нам не осталось слепой и безумной работы –
от крови и пота омыть то, что было Тобой,
и не умереть от потери последнего чуда…
На землю приходит Страстная. И с ней, вразнобой:
заботы – отсюда, и ужас потери – оттуда.
Нам только бы каменный взор оторвать от земли
и встретиться с болью живой, а не с собственной ложью,
чтоб все позабыв, мы бы заново нынче смогли
стоять у Креста, раз взойти на него невозможно.
III
Волною морскою на уличный гам
накатит от паперти скорбное пенье…
И свечи, как души, открыты ветрам –
чуть теплится свет Твоего воскресенья.
Волною морскою сей город омыть –
куда нам! Мы слабое, малое стадо.
И нам остается лишь верить и жить
волною морскою – так надо. Так надо!
Погаснет свеча, и зажжешь от другой,
и голой рукою прикроешь от ветра…
Волною морскою – на берег людской
приходят приливы нездешнего света.
Чуть позже – зажгут фонари на Тверской,
а море людское не вкусит покоя.
… и это пройдет. Но пребудет с Тобой:
«Волною морскою, волною морскою…»
IV
Легко душе, мечтая о земном,
на любящей Руке лежать зерном.
Но час, когда Ладонь наклонена…
Зерну – суметь пройти путем зерна:
предельная, несбыточная честность.
Растаяла родная теплота –
приговорен к свободному полету,
и промелькнуло голубое что-то…
Черта земли прохладна и пуста,
и ужас под названьем «неизвестность».
Сейчас, и здесь, и весь – не обойти
ни сроком, ни условием, ни криком.
Под пологом великим и безликим
ступить на непонятные пути.
Суметь до всяких сроков умереть,
иначе будет поздно, и неполным
твой колос ляжет в золотые волны
на ниве радости.
Успеть. Успеть. Успеть!
И чтоб душа не стыла там одна –
Сам Сеятель идет путем зерна.
