(1988-2003 г.)
Благими намерениями
Маленькая баллада о свободе
Районный краеведческий музей
Поэт прочел газету…
Прощай, свободная стихия…
Перед экзаменом по древнееврейскому
Сага о Тошибе
Советской власти посвящается
Благими намереньями
Дорогие наши сорок сороков!
Вы простите нас, несчастных дураков,
посрубавших золотые те главы
у столицы нашей Родины – Москвы.
Перед вами мы стоим, потупив взгляд:
это культ с волюнтаризмом виноват!
Совесть спать не даст: что сделало с тобой
наше тяжкое наследие, застой!
но сегодня – гласность празднует страна.
Все грехи переискупим мы сполна!
Все нас хвалят. все с восторгом говорят:
– Под Монмартр переделали Арбат!
Полной чашею! Осталось сделать там
турпоход по окуджавистым местам.
Что там дворики! Открыт внеш-торг-сов-ин
«Рашн Клюква Корпорейшн» магазин
(если все туда не влезут, про запас
есть Столешников и Сретенка у нас).
На Колхозной мы отгрохаем тот дом,
Перестроечною Башней назовем:
наблюдать с нее вовсю будет народ,
как в округе ускорение идет.
Мы с бассейном рядом сделаем тот храм,
центр мысли и прогресса будет там:
проведем в нем пару слетов КСП,
цикл лекций «Пастернак как член СП»,
распродажу: «Чевенгур» и «Фаворит»…
Мы Москве соорудим товарный вид!
Чтоб потомок, восклицая «ох» и «ах»,
позабыл о мрачных сталинских годах,
дыр не трогал, коими полны
курсы краткие истории страны…
И, благословляя эту жизнь,
в светло-розовый впадал бы кретинизм.
Маленькая баллада о свободе
Свобода приходит нагая,
бросая на сердце цветы…
В. Хлебников, 12 апреля 1917
Свобода приходит нагая,
бросая на сердце цветы,
а следом приходят с наганом –
по зову ее наготы.
Позорных военных три года,
кровь, город, усталость, вранье…
Не видели душу Свободы –
лишь тело нагое ее.
Не долго без толку свобода
бросала на сердце цветы –
и толпы голодного сброда
ее потянули в кусты.
Сначала всем скопом – но каждый
стремился остаться один…
И в сутолке выплыл однажды
понятливый верткий грузин.
Бочком, незаметно – и вроде
был вовсе не он впереди…
Лупили друг друга по морде
над телом Свободы вожди.
И вышло, что сильные пали,
и вывели умных в расход…
Глянь – генералиссимус Сталин
по телу Свободы идет.
…………………………
Парламент стоит днесь у входа,
и Гласности сладки уста…
Послушай, сестренка Свобода –
не к месту твоя нагота!
***
Районный краеведческий музей
расстелет нам века прямым пунктиром:
от бивня мамонта и слепка топора
и пригоршни монет чужих империй –
к орудьям пытки крепостных крестьян.
Оттуда – к прокламациям и флагам,
к наганам, партбилетам, тракторам…
Венцом всему – переходящий вымпел.
И, сравнивая тщательный макет
стоянки питекантропов со схемой
новейшей свинофермы, видим мы,
как мало тут по сути изменилось.
***
Поэт прочел газету, и в тетрадь
вползают танки и идут на приступ,
и вьется в нем соблазн разлиновать
лист на разнообразных «кратов» – «истов».
Поэт был мальчиком, который рисовал
бой на листочке вместо изложенья
на тему о весне.
И дышит зал,
и по коленкам – дрожь изнеможенья.
Он не о том, что вот, опять, грачи,
проталины и прочая природа –
в провал летят со сцены палачи,
распятия, проклятия, свобода.
Откуда правота и эта прыть?
И в воздухе, лучами перегретом,
он знал: поэтом можешь ты не быть…
Но он не знал: а был ли он поэтом?
Но что-то крикнули, и гул, и сходу всплеск
овации, и слившиеся лица…
Над строгостью училки перевес
берет война на выдранной странице.
Но тягостно, и путь лежит домой
к отцу, перед которым крыть-то нечем.
А тот, смеясь:
– Какое, милый мой,
там, на дворе, у вас тысячелетье?
***
Прощай, свободная стихия …
А. С. Пушкин.
Отвели от меня границами,
как чужое, укрыли визами –
ах, Балтийское! Ну, не спится мне –
вот не думалось, что не свидимся …
Вы – бумажками разноцветными,
а оно – каждый день не прежнее.
Не спросили у нас совета вы,
нас же так разводить – невежливо.
Может быть, и ему, огромному,
наше надобно ожидание?
Что политика! Я по-скромному:
дайте с Балтикой мне свидание.
А властям по такому случаю
я скажу, распростясь со страхами:
вы геральдикою замучали,
нумизматикою затрахали.
Перед экзаменом по древнееврейскому
Вечер весь писавти
и всю ночь читоах …
Поплылим куда-то
бедные мозгай,
как пиэль – налево,
как хифиль – направо;
Кёлер и Баумгартнер
пьют на кухне чай.
Если я не чокнусь –
стану имперфектом,
у меня над ухом
суффикс отрастет …
А когда перфектом –
то на попе префикс.
То есть я напутал –
все наоборот.
Сага о Тошибе
У меня появился компьютер.
Он честнее, тупее, серьезней.
Он стоит на столе – и как будто
он не строит компьютерных козней.
Он как будто послушный, домашний,
это будто бы я – непослушный.
Он не водит компьютерных шашней
с головою моей простодушной.
Он не вирус, он так – персональный;
ведь бывает, поверьте, бывает!
Он и жизнью моею банальной
ни обалде-, ни овладевает.
Детских игр товарищ мой верный,
И в Европу окно смотровое …
Персональный, печальный и серый –
как мое вещество мозговое.
Советской власти посвящается
И не плакалось, и не пелось
над нежданным твоим концом…
Красный флаг сползал отупело
по штырю над кремлевским дворцом.
И давай – сквозь пургу и ухабы –
птицей-тройкой в новую даль…
Ты была, в общем, вздорная баба,
и тебя как-то не было жаль.
Тонкой мошкой зудела под ухом
весть, что в сердце не сразу вошла:
Софья Власьевна, злая старуха,
на десятке восьмом померла.
Не сильна ты бывала умишком,
слишком часто теряла очки…
Мы тебя уважали не слишком,
на твои огрызались тычки –
да, всё так, но забудем едва ли
про былые лихие дела:
как в саду твоем яблоки рвали,
как ты за уши больно драла;
и как дырку в корявом заборе
провертев, мы смотрели на мир,
как мечтали об этом просторе
и в КВ-шный вгрызались эфир…
Ты грозилась, кипела, скрипела,
нам, мальцам, доставалось порой –
но в отсутствие верного дела
всё веселой казалось игрой.
Мы тебя не застали в расцвете,
твой оскал не колол наших глаз,
и смеялись мы, глупые дети,
как беззуб твой унылый маразм.
Мы в кладбищенское новоселье
провожали тебя не скорбя,
но за то удалое веселье –
добрым словом помянем тебя!
