(2000-02 г.)
Золотая Твоя стрела…
Когда давно не снятся паруса…
Глоток весны в изломе февраля…
Макарьев-Решемский монастырь
Это больно, когда Ты уносишь боль…
Кызыл
Птица белая в пламени алом…
Латвии
…из тьмы вагон всплывает, и Москва…
***
Золотая Твоя стрела
пробивает стальную грудь.
Я не ждал, чтобы боль пришла,
только Ты говоришь мне: «будь».
И в себя уже не уйдешь –
не осталось укромных мест.
Твоих будней огненный дождь.
Твоих звезд светоносный крест.
Это солнца живая плоть
прорастает в мою зарю…
Как Ты щедр на любовь, Господь!
Есмь и буду.
Благодарю.
***
А.Ш.
Тебе давно не снятся паруса…
С. Яблонская
Когда давно не снятся паруса
на середине здешней нашей жизни –
о юности, как о былой отчизне,
напомнят нам другие голоса.
Покажется, что всё уже давно
оставлено, убито и забыто,
что колесом бессмысленного быта
в небытие былое сметено.
Ты говоришь, что ты была такой,
как этот голос, и, как этот парус –
растаяла, рассталась, растерялась…
Когда б котенком пело под рукой
обыденное счастье наших дней,
чтоб ты осталась сказочной и тонкой,
смешной, немного взбалмошной девчонкой…
Ей вновь не быть – и не забыть о ней.
Но живо – всё. Тот парусный полёт –
и в зеркалах любови неумелой,
и в детских лицах, и в поземке белой,
и в светлой седине твоей живёт.
А дочери – пятнадцать, значит нам –
шестнадцать, ибо прочее – неважно.
…и паруса корабликов бумажных
по-прежнему плывут по нашим снам.
***
Глоток весны в изломе февраля –
как обещанье долгожданной встречи
с той, настоящей, что еще далече,
покуда не оттаяла земля.
И птиц, до света жадных, пересвист,
и прориси ветвей на синем фоне,
и солнца луч, ласкающий ладони,
и наготы земной раскрытый лист…
Нет, не весна – предчувствие весны.
И в круг друзей вот так приходит вечер –
как обещанье невечерней Встречи,
которой мы уже обручены.
Макарьев-Решемский монастырь
Неторопливый волжский говорок,
округлый, как сугробы на откосах…
В сплетенье нежных слов и снежных строк
нас вытолкнул разлад многоголосый
московских улиц – ради встречи с тем,
что, было, затерялось, и из плена
квартир и офисов – к простору белых стен
нас привела Большая Перемена.
И наступает время быть живым
и жадным до несказанного Слова,
и можно не стесняться быть больным,
и можно постараться стать здоровым.
…там монастырь над Волгою-рекой –
безбрежной, бережливой и неспешной.
И сердце в голубой войдет покой,
и будут губы помнить слово «Решма».
***
Это больно, когда Ты уносишь боль:
я ведь прежде считал, что она – моя;
я не мог ее разделить с Тобой,
слишком мало было во мне – меня.
Выбрал первым Ты, потому что я
ни за что, никогда бы не выбрал крест.
Ты сказал, что теперь эта боль – Твоя.
… И стоит Твой Крест возле людных мест;
мимо – поступь усталых и стертых ног,
мимо – взгляд равнодушно-тревожных глаз…
Но Ты сделал все, что Ты только мог,
для израненных, злых и свободных нас.
Нам осталось увидеть, что лишь с Тобой
мы способны остаться и стать людьми,
протянув на раскрытой ладони боль
и чуть слышно Тебе прошептав: «возьми!»
Кызыл
Саян надежные плечи,
бурой степи морщины…
На сопки валится вечер.
Травы, кони, мужчины.
Пылью пропахший пластырь
высушенных растений…
История непричастна
вращенью солнечной тени.
История непонятна.
История неизбежна.
А здесь лишь сумрака пятна
растут во степи безбрежной,
и прожитый день весенний
тонет в хмурой нирване
течения Енисея –
словно при Чингисхане.
И солнце взирает оком –
бесстрастным, косым, знакомым –
как ловит голубя сокол
над ветхим сталинским домом.
***
Птица белая в пламени алом,
в неприметном свечном огоньке,
ты жила, и не то, чтоб пропала –
это я где-то был вдалеке.
Ты была неприкаянным дымом,
ты была недосмотренным сном,
ветром осени, чуть уловимым
листьев шелестом – там, за окном.
Ты была… Но меня не застала –
видно, я выходил по делам.
Ты ждала, чтоб за тем запоздалым
тридцать третьим моим перевалом
белым взлетом и пламенем алым –
сумрак в доме рассечь пополам.
Латвии
Ветер, волны и сосны.
Имя твое – как песня.
Лета твои – как вёсны.
Закаты твои – чудесны.
Сплеталось твое наследство
с московской моей судьбою,
и морем дышало детство –
огромное и голубое.
Теперь не изменишь – поздно:
четверть меня – с тобою…
Бледные твои звезды,
рыжая твоя хвоя,
сонные твои воды,
синие твои башни –
прячут от непогоды
день мой позавчерашний.
И чайка, как той весною,
под крыльями прячет ветер,
свет сосен и стон прибоя,
чтоб нашим отдать детям.
***
…из тьмы вагон всплывает, и Москва
за стекла прячется – осенняя, живая.
Плывут чужого быта острова
за окнами привычного трамвая,
и дышит влажной полночи прибой…
Сегодня мы не ссорились с тобой.
Всеядности рассветной городской
отсрочена повестка, и, быть может,
не только день придет, но и покой,
и не каждый шаг ответят дрожью
над пропастью людской неправоты
натянутые зыбкие мосты.
Вдыхая полным сердцем темноту
и чистоту – расстанешься со всеми
непрожитыми радостями. Стук
колес честнее их, и тающее время
не скажет нам у дальних переправ,
кто из двоих был более неправ.
