(стихи написанные в армии, 1988-1989)
1938 – 1988
Два года назад
Сергий-строитель
На дне сердец забытое добро…
Москве будущего лета
Дочери
Часовой 2-го поста 3-й смены
1938 – 1988
Нет места в Союзе, где б мы не легли,
под небом и снегом, песком и травою.
Мы созданы были из нашей земли
и стали до срока мы вашей землею.
Места средь полей, где ваш колос и гроздь
крупней, где цветущие ваши угодья …
Возьмите тот плод – закричит ваша плоть
о том, что напитан он нашею плотью.
И шпалы, и кости смешались давно –
была наша плоть долголетьем тех строек.
Вы живы, потомки. А нам суждено
вот так оставаться своею страною.
Нет, мы не герои. Мы дети земли.
И мы не в ответе за все, что досталось.
И вынесши то, что снести не могли –
как корень от колоса, просим о малом.
не памятник – память. Не память, а жизнь,
которой на нас у страны не хватило,
которая в ваших накоплена жилах …
О Боже, как крылья мои заждались!
Они прорастают сквозь смерть и сквозь дерн,
они вырастают у вас за плечами,
не знаете вы, просыпаясь ночами:
вас будит их шелест.
А мы подождем.
Мы ждали так долго – терпеньем земли –
не новых посмертных реабилитаций,
не сталинских бюстов разбитых у станций,
которыми нас к нашей смерти везли,
и даже не казней былых палачей,
не прежних мелодий, не новых прелюдий,
не книг и статей – а бессонных ночей,
когда до утра наши крылья вас будят.
Ты вздрогнешь от звука раскрытых дверей –
от звездного ветра неясных известий.
Вам кажется, что номера лагерей
запомнились в индексах тихих созвездий.
как звезды, не знаем домов и имен,
имея лишь номер, и место, и сроки
восхода-заката, и вечный закон
вращения мира, слепой и жестокий.
И в нем совершился один оборот:
мы были под небом – мы стали над вами.
И дня неизвестного дикий восход
встал прежним огнем над немыми домами.
Но холод светил и пространство небес
не влить в ваши грешные жилы живые.
Наш опыт смертей зачеркнул переезд
в безмолвие неба и в небыль, и вы ли
всё то возродите, что мы не спасли –
кто знает. Из вечности слова не молвишь.
Свод белого неба.
Тепло от земли.
Вот вся наша помощь.
Вот вся наша помощь.
Два года назад
А.Ш.
Дома Москвы смеялись от дождя
и птицы сумасшедшие галдели,
и как по нотам, я читал тебя
по ранним улицам апреля.
Ведь можно лишь с беспечностью твоей
всем окнам в переулках по соседству
раздаривать хозяев и гостей –
и мы вдвоем в одно бросались детство.
И раскрываясь, плыли тополя,
их шумный вал – с Рождественского к Трубной,
и ты была открыта, как земля,
и мне с тобой, как с небом, было трудно.
Дарили все, что видели. Апрель,
над городом раскинутый прибоем …
И я еще не знал, что нас теперь
на свете – трое.
Сергий-строитель
Снег застал за работой. Рука
приспособилась так к рукояти
топора, как к изгибу пера,
что выводит омеги и яти.
Что Писанье, что сруб – на века.
Что дыханье тяжелое, где
шум работы и шепот молитвы
перемешаны. На бороде –
капли пота да инея нити,
брызги солнца на стылой воде.
Этот снег станет ризами (лет
минет много), и утро застынет
в сини купола. Между святыми –
шепот свечек, и скрестится свет;
и нечаянный день тот ворвется:
сноп лучей светового колодца –
как сквозь кроны вошедший рассвет.
Он мечтал, и творила рука,
собирая, как легкие – воздух,
в матерьял для строительства звезды,
запах смол, шум ветвей, даже крик
черных птиц на заснеженной пашне …
Строил завтрашний день и вчерашний
Этот вечный русский старик.
Мы гордимся собой – да только
разыскать бы хоть те постройки …
И своя-то душа – потемки.
Что осталось у нас, потомки?
Слишком крепко в землю вы вросли,
церкви русских городов и весей.
По этапу вас не повели –
вас расстреливали без судов и следствий.
* * *
На дне сердец забытое добро,
Заваленный родник. Трава забвенья.
И вoрота оставленное пенье.
Просторный дом, в котором не светло.
Пустыни начинаются не вдруг,
и тонут в них колодцы, звезды, реки,
и голоса песков, как человеки,
расходятся и замыкают круг.
Мой голос потерялся в тех холмах,
где в детстве строил тающие башни,
и у того прибоя, где вчерашний
мой день был только солью на губах,
а руки обнимали хвойный лес
(тогда и пальцы назывались «ветви»),
а время было – пыль в колоннах света,
что через кроны шли наперерез.
Во мне живет молчанье камня.
– Знай,
В песках названье жизни есть «дорога»,
и помни про забытый Богом край,
что каждый камень не забыт здесь Богом.
Во мне живет моя простая жизнь,
я не собрал ни мудрости, ни света,
и весь мой дом – огромная планета,
пустыней заболевшая…
– Держись!
И я держусь. Весенних капель пенье
родится из слепой моей строки.
Однажды в быт ворвется Откровенье,
незнанью и гордыне вопреки.
И вспомню вкус тех дней, что были солью,
и оживу от первого дождя…
– Ты видишь, человек, раскрытый болью
цветок огня, растущий из тебя?
Москве будущего лета
Ты будешь бить в колокола
домов окрестных и тонуть
в моем купе сквозь муть стекла…
К Казанскому, на третий путь!
Стройнее ангельских хоров –
забытый гул твой привокзальных
машин и толп, и чуть печальней –
детей, деревьев и дворов…
Ты будешь тише детских снов,
мой неприметный переулок,
отвыкший от моих прогулок –
заслышав шум моих шагов!
Ступени, и за ними – дверь.
И больше ничего. И как их –
не оплатив и не оплакав
все то, чем жил – пройти теперь?
И знать – за дверью пустота
двух лет разлуки и безгласья,
и рой проблем, и маета,
и прежде – только часть креста,
теперь же – крест с названьем «счастье».
Дочери
Неумолимы рост и смерть травы.
И Бог для нас, как воздух, не заметен.
И могут, чуть коснувшись синевы,
врастать в дожди и солнце только ветви.
Раскрой дождю и сердце, и глаза –
не зонт над оскудевшей головою.
И счастлив, кто поймет, что небеса
стучатся в дверь.
И зряч – кто им откроет.
Как мне твой мир в тебе не потерять?
и научить, как отучили многих,
и ветер, и прохожего принять,
раскрыв ладонь – как двери – на пороге,
и плакать, и смеяться, и дышать,
не думая, что это все – о Боге …
Часовой 2-го поста 3-й смены
Е.В. Медведеву
Пока нисходят облака
на ветки мартовского сада,
и блик на плоскости штыка,
и тень на плоскости ограды,
пока трава моя берет
огромный мир в свои ладони
и с голосами воздух пьет
земля, как пьют озера кони,
пока пролились небеса
забытого за зиму цвета,
пока до смены полчаса –
никто не отнимает это.
Пока во мне от жажды жить
бессвязна и свободна речь,
обид и скотства – не копить,
воспоминаний – не беречь …
Раздать –
развеять –
сохранить
себя.
