Бенджамин Франклин смотрел на него пристально, ласково и чуть иронично, словно хотел сказать: ну и куда ты меня тащишь, чудак? Зачем я тебе там? Его длинные кудри мягко спадали на плечи, а лоб светился лысиной, так что Игорь даже невольно погладил собственную голую кожу на темени, выступившую так рано и так некстати. Странная у Франклина прическа, подумал он. Кудри только подчеркивают плешь, вот подстричься бы ему покороче, как я. Ведь он еще совсем даже ничего, лицо немного полноватое, но энергичное, и глаза такие выразительные. Неудивительно, что он всем так нравится, в отличие от…
Франклин, разумеется, молчал, потому что все уже было сказано, и написано, и давно выучено наизусть: «The United States of America. One Hundred Dollars». Больше ничего он сказать не хотел, да от него и не ждали. Впрочем, еще был номер, но кто же смотрит на эти номера? Разве только менты, когда изъятые купюры переписывают. Глаза скользнули по номеру, и Игорь даже присвистнул: вот это да! Ну ты даешь, Бенджи! Ее инициалы и дата рождения: число, месяц, год. И еще две какие-то цифры, может быть, час? Часа он уж точно не знал. Сюрприз ты мне преподнес, господин президент. И даже дату выставил в нашем формате: сначала число, а потом месяц. Умница!
Куда бы мне тебя пристроить, такого шустрого? Карманы там наверняка хорошо обшаривают. О, есть идея! Игорь взял с письменного стола клеящий карандаш, легонько коснулся самого уголка купюры и вложил ее в книгу, ближе к концу, а потом плотно ее сжал. Вот так, сам не отклеится, а когда нужно будет – выну. Почитай пока Мураками, господин президент. С ним тебя уж точно не украдут.
Это, наверное, была какая-то паранойя, но с тех пор, как на выходе из ночного клуба он «не осилил» и уснул на троллейбусной остановке, а проснулся без уже бумажника, мобильника и даже часов, Игорь не отправлялся ни в одну поездку без денежного НЗ в надежном месте. Ограбить и обворовать всегда могут, страна у нас такая. Впрочем, мысленно подмигнул он Франклину, и у вас такой же дикий Запад был.
Книга легла в дорожную сумку вместе с диктофоном и прочими журналистскими принадлежностями, и забыл он про нее до самого аэродрома. Да и там как-то было не до чтения – приехал поздно, и пока отстоял очередь на регистрацию, пока прошел через контроль, уже пора было и на посадку.
Рейс был ночной, с посадкой в каком-то Радужном. Игорь уже успел задремать, когда старенький их ЯК клюнул носом, командир корабля попросил всех пристегнуть ремни, и противно-вежливая стюардесса пошла будить тех, кто не послушался. За иллюминатором была сплошная чернота, и только горели внизу какие-то костры, словно в советских фильмах про партизан. Неужели тут так отмечают посадочную полосу, спросонья удивился Игорь. А потом понял: газ. Буровые вышки.
В Радужном выходило всего несколько человек, но самолет зачем-то потребовали освободить, и сонные пассажиры, запахнув московскую еще одежду, побрели к аэропорту под пронизывающим снежным вихрем ханты-мансийской зимы. Градусов сорок, отметил насквозь продрогший за эти десять минут Игорь.
А потом они застряли на несколько часов. То ли техническая неисправность, то ли полосу замело… Игорь с изумлением бродил по довольно большому и совершенно пустому аэропорту, выросшему со своей таможней и паспортным контролем посреди газоносной тундры, и упивался чувством полной нереальности этого места. Для пассажиров даже открыли буфет, и он съел дорогущий жирный беляш, запил его растворимым кофе.
Не было ни сна, ни бодрости. Растянуться на пластиковых сиденьях с комфортом не получалось, бродить надоело, и тогда он достал книгу. Тут же оказалось, что Мураками совсем не тот, а другой – ну бывают же и в Японии однофамильцы! Оказалось, история про какого-то чудака, который мечтает поесть какого-то особенного супа, а в результате попадает во всевозможные переделки. За окнами крутился снег, тело уже ныло от пластикового комфорта, из глубин желудка накатывали беляшные волны, а на страницах книги смаковалась в деталях вместо супа какая-то каша из крови и спермы, и от этого тошнило хуже, чем от беляша. Игорь швырнул книгу обратно в сумку и закрыл глаза. Бедный Франклин, куда же я его засунул, подумал он.
Но все-таки позвали на посадку, и снова надо было пихать дубленку в рентгеновское чрево, и идти по вьюжному полю до трапа, и устраиваться в кресле, и погружаться в черную, обессиленную дремоту до нового «пристегните ремни».
А в Кызыле уже вовсю сияло солнце, и даже мороз можно было потерпеть (объявили, тут минус тридцать пять, в Радужном и то потеплее было). Молодая женщина в роскошной дубленке, такая румяная красавица, как с рекламного буклета, завязывала у трапа шарф дочке лет двух: «Ну вот, Машенька, папа нас сейчас встретит… Как же жить тут будем с тобой, в холоде таком, а? Ну ничего, годик перетерпим…»
Пассажиров провели мимо красивого, но недостроенного здания аэропорта в национальном стиле к какой-то калитке в сетчатом заборе, и там Игорь увидел встречающего – в руках он держал картонку с его фамилией. Местный журналист, из редакции с ним связались, попросили содействовать.
Назвали свои имена, пожали друг другу руки, сразу же Игорь натянул обратно перчатку, а местный – варежку.
– Ничего, что не в такси? Тут на маршрутке недалеко.
– Да ничего, конечно.
– И еще, мы решили, что вам будет удобнее не в гостинице, а на квартире. В самом деле, зачем с чужими людьми, шумно… А так – есть однокомнатная квартира в тихом районе, и цена точно такая же.
– Да конечно.
Здесь был его город, и он наверняка лучше Игоря знал, куда и как податься.
Они забрались в микроавтобус, благо, багажа почти не было. Встречавший сунул мелочь толстой тетке у самых дверей (маршрутки тут с кондукторами, догадался Игорь, значит, народ платить не хочет), салон быстро заполнился. Люди были совсем другими, чем в Москве, и дело даже вовсе не в том, что у половины из них на круглых лицах прорезаны были щелочки глаз, специально для метелей и пыльных бурь. Нет, не только это… Они были какие-то бесстрастные, несуетливые, и немного неловко было сидеть среди них в московской своей дубленке.
– Надолго к нам?
– На три дня, потом улетаю через Красноярск.
– Ну да, мне говорили. Прямые московские рейсы ведь только раз в неделю.
– Да какая разница, прямой – одно название… в Радужном все равно несколько часов в аэропорту сидели.
– Как, удалось поспать?
– Да нет, читать… пытался. Такая гадость попалась, знал бы заранее, ни за что бы эту книгу не купил.
– Бывает, – вдохнул местный журналист, – а что, про шаманов наших писать будете?
– Про шаманов, – ответил Игорь, и подумал, что не о том, совсем не о том пишет его столичное глянцевое издание. Ну шаманы, и что шаманы? Среди них полгода надо прожить, чтобы что-то о них узнать, чтобы они тебе хоть краешек подлинного своего искусства приоткрыли. А вот написать бы про этих людей, как они тут живут, что их заботит… Но – нет информационного повода. Вот если будет тут гражданская война, или тайфун сметет город с лица земли, то совсем другое дело.
В заиндевелом окне ничего и не было видно, только мелькали какие-то блочные дома, какие будут в любом российском городе.
– На Лопсанчапа, – подал заявку местный, и Игорь сразу поразился названию этой остановки. Надо же: Лопсанчап!
Они вынырнули из ледяной маршрутки на еще более ледяную, хоть и залитую солнечным светом, улицу Лопсанчапа, прошли мимо киосков во двор, а местный журналист все показывал: тут остановка, там магазин, там еще один.
Игорь удивился, до чего же пустым оказался этот квадрат двора, ограниченный строгими коробками кирпичных зданий. Людей было мало, и все они куда-то спешили, и совсем не было видно детей, хотя посреди двора было что-то вроде детской площадки: крашенные деревянные теремки в национальном стиле, горка, качели… Ну да, в такой холод особенно не погуляешь. А еще показалось удивительным, как мало было во дворе машин, особенно после Москвы, где вечером иной раз и не встанешь в собственном дворе, приходится искать по соседству. Небогато живут.
– А что снег такой серый? – спросил Игорь. Снега было совсем мало, никаких сугробов, как в Москве.
– А от сажи это. ТЭЦ углем топят, и уголь плохой, вот гадость и выносит из труды. Вечером сами увидите, форточку откроешь – сажа прямо в дом летит, подоконники в таком же сером налете.
– Как вы тут живете… – протянул Игорь, вспомнив ту элегантную даму на аэродроме. Он перетерпит три дня, она годик, а они – жизнь…
– Привыкли, – улыбнулся местный журналист, – вот и подъезд ваш.
Раскрылась тяжелая деревянная дверь, безо всяких кодов, Игоря обдало домовым теплом, и только тут он оценил, как все-таки холодно было на улице.
– Зато топят хорошо, в квартирах тепло, не мерзнем.
Прошли мимо электрического щита – дверцы на нем вовсе не было, а внутри громоздилось нелепое сплетение проводов, словно по ночам их перекусывали враги, а потом восстанавливали монтеры. Впрочем, может, так оно и было.
Лифта в пятиэтажном доме не было, и подниматься приходилось пешком, но это была экскурсия. Вот, на втором этаже выбит небольшой кусочек оконного стекла на площадке, само стекло сплошь заледенело, а вокруг дырочки выросла настоящая снежная труба: видно, теплый влажный воздух подъезда оседал не только инеем на стекле, но и снежной бородой по краям, и борода эта росла и росла – до оттепели? Да бывают ли тут оттепели?
– Что за книгу-то читали, говорили, вам не понравилось? – местный решил поддержать разговор.
– Да японец какой-то… Однофамилец Мураками, слышали?
– Конечно.
– Только общего ничего.
Остановился прямо на площадке, расстегнул сумку, вынул книгу:
– Хотите, вам отдам?
– Если плохая – зачем?
– Ну и…
На площадке как раз пованивала пасть мусоропровода, и Игорь без раздумий отправил туда книгу. Сонная голова гудела, ничего не соображала, и уже не помнила о дружище Франклине…
Они поднялись на третий этаж, открыли железную дверь, и Игорь, наскоро выпроводив местного коллегу, повалился, едва раздевшись, на кровать, в тяжелый и гулкий сон.
Виктор Никанорыч с Верным стояли у самого входа в магазин. Нет, конечно, никто уже не называл его Виктором Никанорычем, разве что Витюшей, или хоть вот Никанорычем, если уважительно. Да и Верного кто так назовет – псина и псина, каких много по улицам бегает, ногой пнул и дальше пошел. Но на самом деле это действительно был Верный Пес, деливший с хозяином и горести, и радости. Горести – это понятно. А радости… ну вот колбасу, например. На прошлой неделе собирались выкинуть целых две палки колбасы, совсем заплесневели, это при местных-то морозах. Отдали им с Верным. На целую неделю растянули, и хлеба меньше ели. На выходных по этому поводу купил он не чекушку, а целую поллитру, и выпили они ее вдвоем не с Верным, конечно, а с Семеном Евгеньичем из третьего подъезда. Он огурчиков домашней засолки тайком от жены приволок. Душевно посидели.
Но в этот день в магазине явно нечего было выкидывать, и продавщица уже косо смотрела на Никанорыча, но не гнала, добрая душа. А что, они с Верным гуляют, вот и зашли обогреться. Квартира теплая, ничего не скажешь, зато посреди прогулки хорошо бывает вот так зайти в магазин.
Умный пес смотрел на проходящих жалостно, как смотрят бездомные, хотя Никанорыч держал в руке конец веревки, обмотанный вокруг шеи Верного. На кожаный ошейник-то денег разве напасешься! Но Верный знал, что сегодня Никанорыч пустой, что от него будет толку мало. Старик неловко потянулся к стоящим на полу сумкам, и какая-то женщина, что беседовала у прилавка с продавщицей, резко окрикнула его.
– Да я поправить только! – сник Никанорыч. Нет, он не думал воровать. Но просто подержать эту сумку, где и пельмешки, и сметанка, и даже яблочки – это зимой! – вот это уже и было бы приключение.
– Иди себе, Витюша, – окрысилась на него и продавщица, – не хватало еще!
– Да я ж поправить, – вяло отозвался он, дернул веревку и они с Верным пошли на улицу, на холод.
Оставалось, впрочем, еще одно средство. Последнее. Дом был небогатый, мусор, соответственно, тоже, но все-таки… Они пересекли двор, Никанорыч достал из кармана ключ собственного изготовления (зря, что ли, полвека слесарил) и открыл помоечный отсек. Дворничиха сейчас не должна заметить, обед у нее.
Но в контейнере ничего интересного не было – так, очистки, пустые упаковки, хлам всякий. Разве что книга. А что, почитать Никанорыч любил. Вечерами отчего не скоротать время? Оглядел злобную физиономию на обложке, вышел наружу. Верный терзал какой-то полиэтиленовый пакет – сосисками, что ли, пахло от него?
– Фу, Верный! Пошли домой. Нагулялись.
Мороз уже ощутимо пощупывал лицо, и хорошо было укрыться за дверью квартиры, поставить чайник, хотя бы с сушками…
Никанорыч прямо на кухне, на табуретке стал перелистывать книгу. Зрение у него сохранялось хорошее, очков не надо, разве что книгу приходилось держать немного подальше, вблизи все плыло. Такая же и память стала к старости: детство помнишь лучше вчерашнего дня.
И тут с книжных страниц на него глянул Франклин. Никанорыч присвистнул от изумления, но деловито взял книгу, подержал над пышущим паром носиком чайника, отклеил, разгладил, положил на стол:
– Ишь ты! Уже и деньги стали выкидывать. А народу-то как…
Верный понимающе завилял хвостом, он готов был осудить и одобрить все, что скажет хозяин, и неважно, что давно кончилась колбаса. Не в ней же счастье! Но фразу про народ Никанорыч не закончил, заварил чайку и стал думать, что делать дальше.
Деньги, несомненно, были настоящие и очень большие. Это не тухлая колбаса, не дармовая чекушка, не огурцы Евгеньича, это настоящая, большая удача. Но на эти деньги в магазине ничего не продадут. Это сколько же оно будет стоит… Шестьдесят, что ли, рублей? Или это нефть столько стоит теперь… А, двадцать восемь на сто. Или даже двадцать девять. Три тыщи без малого!
Никанорыч встал и взволнованно зашагал из угла в угол тесной кухоньки.
– А что, Верный, тебе этого, как его, «педигри» куплю! Хочется, небось, попробовать-то? И себе сгущенки… Колбасы… Нет, мяса рыночного. С костями, на суп, и побольше! И с тобой поделюсь, не смотри ты так жалобно. И яблок. Зимой витамины надо есть!
А про водку и не стал говорить, и так же понятно.
Но как купить? Сперва доллары надо было поменять. Никанорыч как-то и не обращал внимания на обменные эти пункты, есть они и есть, ничего особенного. Вроде, в торговом центре один был, в крытом, какой недавно открыли на соседней улице. И что там нужно? Паспорт, пенсионное… Эх, взять бы кого с собой для надежности, но кого сейчас найдешь! А пока искать будешь, обменный закроется. Так что надо торопиться.
Никанорыч, отогревшись чаем, прихватил авоську для продуктов, надел даже парадный пиджак, какой давно не надевал, сунул Франклина во внутренний карман, от воров подальше. Снова влез в тяжелое пальто, валенки, велел Верному сидеть, а сам отправился за добычей.
Народу в стеклянном закутке, где обменивали валюту, не было, только сидел на стуле охранник в камуфляже, из местных. Никанорыч опасливо шагнул за прозрачную дверь…
– Чего, дед? – охранник словно проснулся.
– Вот… – в горле у Никанорыча сразу как-то пересохло, – поменять бы мне…
– Чего поменять?
– Доллары… – совсем сник Никанорыч. Вдруг не примут?
– Ну, давай! – разрешил охранник.
Старик суетливо расстегнул пальто, полез в карман пиджака… Оказалось, что Франклина на месте нет, и его прошиб пот, но пальцы тут же нащупали плотную бумажку. Вот он, родимый! Никанорыч положил его в металлический лоток, накрыл сверху паспортом, еще и пенсионное держал в руках.
– Паспорт надо, дочка? пенсионное?
«Дочка» с ярким макияжем метнула на него быстрый взгляд:
– Пенсионное не надо.
Франклин в своем железном ящике уехал к ней вместе с паспортом, девица вынула его, сунула Франклина к себе, стала делать с ним нечто непонятное и даже незаметное Никанорычу.
– Фальшивая купюра, гражданин, – мерзким голоском произнесла она.
– Как же фальшивая! – поразился Никанорыч, а про себя подумал: ну вот, потому и выкинули.
– А так фальшивая: номер эмиссии не совпадает с реестром, и ультрафиолетовая защита нарушена! – бойко вещала девица, и старику делалось все хуже.
– Ты посмотри, дочка, он в помойке лежал, может, запачкался просто, – просил старик.
– Где лежал? – подошел охранник, с интересом взглянул на Никанорыча, – что, доллары в помойку теперь кидают, что ли?
– Да я… – совсем сник старик, – нашел я, потерял кто-то…
Охранник не говорил ни слова, но по бесстрастному его лицу было видно, что не верит. А девица говорила как раз очень бойко:
– Гражданин, объявление читали?
– Какое?
– А вот: фальшивые купюры изымаются.
– Как изымаются… – пробормотал старик.
– А так, – отозвалась девица, – ну что, милицию звать будем, гражданин, будете показания давать, откуда у вас фальшивка, только предупреждаю, это уголовная ответственности, или так разойдемся?
– Говорю же, нашел я, – не сдавался старик.
– Ну вот так и расскажете в милиции, под протокол, – уверенно заключила девица, и кивнула охраннику, – вызывай давай.
– Не надо, – сдавленно согласился Никанорыч. И в самом деле, откуда у него такие деньги? Решат еще, украл, а у них план по кражам не выполнен. Пришьют дело. Как доказать, что в помойке валялась? Никто не поверит. И родных у него за границей нет, чтобы такие деньги присылать!
– Я пойду, – почти просительно добавил он.
У стеклянной двери его тронул за плечо охранник, и Никанорыч испугался, что все-таки потащат в милицию, и теперь не отделаешься так просто.
– На тебе, – охранник протягивал ему сто рублей, – купи себе чё-нить.
Заметив растерянный взгляд старика, достал из кармана другую сотню, обе бумажки вложил ему в руку:
– Бери, бери. Эти настоящие.
Старик суетливо сунул деньги в карман, словно боялся, что отнимут, пробормотал «спасибо» и пошел к ларьку – на яблоки, конечно, не хватит, но водки и педигри теперь можно было купить.
Лариса положила этого Франклина отдельно – туда, где у нее лежал детектив Донцовой и косметичка. К своим вещам. И занялась чем-то таким, чтобы глаза были опущены вниз: отчетность какую-то заполняла, или просто заштриховывала квадратики на листе бумаги…
– Какая ты, Лара… – бесстрастный голос охранника все же заставил ее вздрогнуть.
– Ну, договаривай! – с вызовом ответила она, – какое слово проглотил, а?
– Никакое, – мрачно ответил охранник.
– Ну, что же ты? «Сука», да? Ну, бери бумажку, догоняй бомжа своего. Он ее спер, а ты его защищаешь!
Франклин был вынут из-под Донцовой и нырнул обратно в железный ящик.
– Пополам поделим, – сказал охранник.
– Да? – язвительно переспросила девушка, – я всё придумала, а ты ему чуть всё не отдал! И вообще, почему я с тобой делиться должна? Ты тут причем?
– Я тебе полторы рублей дам, – так же бесстрастно сказал охранник, – почти две трети будет, я ему двести своих дал. Мне доллары нужны.
– Одна восемьсот, – ответила она деловито.
Охранник, не возражая, достал бумажник, отсчитал деньги, придвинул к себе ящик и вынул Франклина, а вместо него положил российские купюры.
– Зачем тебе доллары, Артыш? – спокойно переспросила девушка.
– Надо, – ответил он, и ни одна черточка не дрогнула у него на лице.
Так до окончания рабочего дня Артыш и не возвращались к этой теме. А потом надел свой овчинный тулуп и отправился к Чечек.
Он совсем недавно приехал в столицу из дальнего села – а еще точнее, остался в городе после армейской службы, которую проходил в Забайкалье. Дома, в селе, работы особой не было, Чита или Иркутск все же находились слишком далеко от родины, и не знал он там никого. А вот в Кызыле – совсем другое дело. Троюродный дядя помог устроиться в охранное агентство. Теперь примерно раз в два месяца наезжал он домой, к родителям, которые перебивались как-то на пенсию и детские пособия, привозил городских гостинцев младшим (он был первым из пяти детей, дети оставались пока с родителями, кроме второй после него, что уже вышла замуж). Сам отъедался парной телятиной, скакал на соседском жеребце по окрестным холмам, отходил душой после пыльного города.
А в городе у него была Чечек. Нет, о женитьбе речь, конечно, не шла – она была постарше, и уже с ребенком – но женщина она была хорошая, и они хранили друг другу верность. Тут как раз и Франклин пригодился: дочке Чечек, Аяне, скоро исполнялось девять лет, и мама хотела подарить ей подержанный компьютер. Даже нашла один, но в цене не сошлись. Точнее, деньги у нее не сошлись с ценой, хозяин был правильный, лишнего не просил, как Артышу объяснил приятель. Даже, можно сказать, задешево отдавал, потому что надо было ему уезжать. Но и компьютер тот, по правде говоря, дорого не стоил. Ну, девчонке сойдет на первое время. Надо же ей расти по-человечески, все-таки двадцать первый век на дворе. Так что как раз эти доллары к месту пришлись.
Артыш размеренной походкой шел к остановке маршрутки, и все ему казалось в жизни правильным. И этот зимний мороз, и его дружба с Чечек, и что скоро к родителям домой, и что не пьет он, как другие, ну так только, иногда и немного. Ничего, что мы не богачи, ничего, что чужие бумажки охраняем, свои не задерживаются. Нам много и не надо, чтобы прожить. Главное, жить правильно.
А старик тот… ну да, обманули его. Так он точно те деньги своровал, откуда у него еще? Ну, а если он сам своровал, то сам и виноват. Тем более, Артыш не себе их брал, а ребенку, и старику тоже дал, и Ларке, сволочи, отдать пришлось. Так что получался с его стороны героический поступок. Вот Ларка, та да, та хапнула. А он – нет. И Чечек у него не такая, будь она как Ларка – бросил бы сразу. Кто с ней захочет? Хотя… Фигура у Лары хороша, ничего не скажешь, и смотреть умеет так, что внутри аж заходится.
Подкатила маршрутка, приняла его в свое чуть теплое чрево, высадила недалеко от дома Чечек, и снова заскрипел под ногами правильный снег, засияли над головой правильные звезды.
Чечек уже давно была дома, она работала учительницей начальных классов, уроки у нее заканчивались рано. Помогла ему раздеться, повела на кухню поить чаем с мороза, поставила вариться пельмени. Что еще человеку надо после работы?
А девчонка ее сидела в своей комнате, то ли уроки делала, то ли ерундой какой-то занималась. Ну, пусть, детство ведь, оно один раз бывает. Потом закрутит – оглянуться не успеешь.
Напившись чаю, еще до пельменей, Артыш сунул большую ладонь в карман, достал Франклина, положил на стол, разгладил той же ладонью:
– Аяне на подарок.
Чечек обняла его, поцеловала:
– Спасибо, Артыш, добытчик ты мой, вот счастье будет той, которой ты достанешься…
Просто так сказала, от сердца, даже не ждала, что будет это – она.
А и вправду, Аяне в этом году исполнялось девять, самой Чечек, чуть попозже – двадцать семь. Еще хорошо, что сумела окончить педагогическое, родители помогали. Ну, а «биологический отец»… Биомасса, одним словом. Из тех, чей век недолог, как в песне одной красивой пели, но и на кавалергардов они совсем не похожи, и пьют не шампанское, а совсем другие напитки. Что же поделать, если есть в них мужское нахальство, а дурехам молоденьким попробовать хочется, и голова ничегошеньки уже не соображает к концу вечеринки?
А потом оглянешься – и нет рядом никого, кроме такой же биомассы. Хорошим женихам она уже не нужна, да и немного их, хороших, а остальным… хватит, напробовалась. Остается вот так, как с Артышем. Тоже, если рассудить, не так плохо, у многих и этого нет. А он ничего не требует, помогает, вот, и денег подкинул, и немаленьких. Ласковый, хозяйственный мужик.
И не ошиблась она, что тогда ночью, после ласки, вставая погасить у Аяны свет (вечно она зачитается, пока не заснет), возвратилась к нему под бочок и рассказала, гладя его волосатую грудь, как мечтает о компьютере для дочери, и даже вот подыскала один… Нет, она ни о чем не просила, и не могла просить, и даже рассчитывать не могла. Просто понадеялась, что есть наконец-то в жизни мужчина, который не бросит. Многого не даст, но что даст, того не отнимет.
Вот у Аяны все должно сложиться иначе, совсем иначе. Для того и компьютер – пусть растет в ногу со временем, выходит в большой мир. Интернет ей обязательно проведем, и не для развлечений этих глупых, как пацанам в компьютерном клубе, а для дела. Учиться, развиваться, познавать мир. И все у нее сложится хорошо! Просто обязательно, иначе не может быть. Она для нее ничего не пожалеет, для доченьки.
– Ой, пельмени-то!
Нет, не переварились, хотя о них и совсем забыли. Выложила на тарелку, полила сметаной, полюбовалась, как он ест – сильный, спокойный, верный. А потом побежала к телефону, набрала номер…
– Алё?
– Антон, этот по поводу компьютера, – заговорила уже по-русски, – я возьму, ага?
– Ну, долго думали, – рассмеялась трубка, – я уже, в общем-то, договорился…
– Я не думала, я деньги собирала. Вот, собрала.
– Ну а я с другим практически договорился…
Все-таки была в его голосе неуверенность, и Чечек нажала по-своему, по-женски:
– Антон, ну я же первая была, мне для дочери очень надо, где я еще возьму…
– Ладно, только завтра с утра – крайний срок. Я послезавтра улетаю.
– Да я хоть сегодня заберу, можно? Сейчас прямо?
– Сейчас? – трубка удивилась.
Да, да, пока не передумал, обязательно сейчас.
– Ага, адрес говорите!
Назвал адрес. Оказывается, совсем рядом. Но везти все равно на машине, ну, ничего, на такси полтинник найдется, ради такого дела.
– Антон, я вот еще спросить хотела…
– Да?
– Мне для девочки, девять лет. Вы там оставьте программы, какие нужны, и интернет, остальное сотрите, ладно?
– Ничего себе, – возмутилась трубка, – так вам оборудовать и настраивать надо? Это вообще отдельная работа.
– Не надо мне ничего оборудовать, – заторопилась Чечек, – и настраивать не надо, просто покажете, где там интернет включается, а где сочинения набирать, в школу.
– Ладно, – рассмеялась трубка, – где интернет включается, покажу.
Наскоро поужинали, пешком дошли до Антона – идти всего-то десять минут. Под ночь мороз усилился, но за своим, желанным, конечно, в радость. А щеки и потереть можно. Позвонили в дверь, открыл совсем молодой парень:
– О как вы быстро! Я даже разобрать не успел.
– И хорошо, – сказал Артыш, – я посмотрю, как он разбирается. И интернет покажешь.
– Покажу, покажу, проходите.
Разделись, разулись, прошли в комнату. Чечек достала из сумочки несколько Франклинов, передала Антону. Он деловито пересчитал, нахмурился на одного, слишком затрепанного, но ничего не сказал. Только рукой махнул на свой стол:
– Ну, вот.
Бывает же тоже – покажи им за пять минут, как выходят в интернет, и зачем он вообще нужен, компьютер. Ну что, показать-то можно. Включил, потыкал мышкой, показал, где менять настройки соединения.
– Запомнили?
Этот тувинец-крепыш кивнул, но что-то нет у Антона уверенности, что на самом деле запомнил. Взял бумажку, набросал телефонный номер:
– Вот мой приятель, Ваней звать, позвоните, если что, он сделает. И недорого возьмет, он знает, что это мой. Ну, бывший мой, в смысле, – и полез выдергивать провода из системного блока.
– Подожди, я посмотрю, – сказал крепыш, – что куда.
– Да там не перепутаешь, там все разъемы однозначные.
Крепыш важно кивнул, девушка ласково посмотрела на него, и спросила разрешения позвонить, вызвать такси. Конечно, разрешил.
Компьютер разобрали быстро, и оказалось, что никаких коробок они с собой не взяли, и Антон, конечно, давно их выкинул, компьютеру уже сколько лет! В общем, решили, что повезут прямо на руках, а Антон поможет им загрузиться.
– Да, чаю хотите? – запоздало вспомнил он. Ну да, у них же принято сначала чай, а потом уж о делах.
– Нет, спасибо, пошли лучше вниз отнесем.
Оделись, отнесли, неуклюже обхватив хрупкую технику в своей толстой зимней одежде. Как раз подъехала машина, загрузили все туда.
– Что, уезжаешь? – спросил на прощание крепыш.
– Ага.
– Далеко?
– Далеко, в Москву.
– Ну, счастливо тебе!
– И вам счастливо! – бросил Антон наскоро и побежал наверх: замерз уже, да и собрать много чего еще надо.
Как выбрать всего двадцать килограмм из всей твоей прошлой жизни? Квартира вываливала из тайных уголков то старые фотографии, то никому уже не нужные детские коньки, то книжку, которую, казалось, Ванька зачитал, а она просто за диваном лежала… Оставайся, тут твое прошлое – словно поскуливала квартира всем своим барахлом.
Но решение было принято. Прочь отсюда, туда, где есть, где развернуться, где делать карьеру. Здесь – чужая земля. Вот эта пара, которая так хочет завести себе дешевый компьютер, они пусть остаются. Он поедет туда, где есть для него будущее. Не дешевое. Есть приятель в Москве, давно уже там осел, у него и остановится Антон на первое время. А там найдем работу, жилье. Пусть эти снобы-москвичи смотрят на него свысока, он будет работать за половину зарплаты, вечерами и выходными, но он пробьется, он поднимется. Может неплохо программировать, в железе разбирается, ну и, конечно, другой работой тоже не побрезгует.
Не грусти, квартира, за тобой будет присматривать Ванька, ему как раз жить с молодой женой негде. Деньги, совсем небольшие деньги за аренду, будет присылать матери Антона, она после смерти отца вернулась на малую родину, в алтайскую деревню. А там… там посмотрим. Продать квартиру быстро не удалось, ну, да цены пока только растут. Приезжают из кужунов бывшие чабаны, ныне горожане, вроде этого крепыша.
А Антон поедет в Москву, и возьмет с собой немного фотографий, пару книг, кое-что из одежды (хорошо, что зима, оденет на себя побольше, а не багажом повезет). Ну и вот – Франклинов. Что мог продать быстро и за настоящую цену, продал. Немного получилось, всего пара тысяч (а еще ведь и билет пришлось покупать), но и этого хватит на первое время.
Так он толком и не собрался. Весь следующий день прошел в бестолковых встречах и выпивонах, с ребятами проститься, девчонок обнять, на работу, в компьютерный центр, забежать (позавчера только уволился, уговаривали остаться) – и когда за полночь, изрядно пьяным, раскрыл он свой чемодан, то побросал туда буквально что попало. А остальное сгреб на антресоли в коридоре, пусть пока полежит, там вернусь квартиру продавать – разберусь, думал Антон. А не вернусь, так и ладно.
Едва поспал, тяжелым, зыбким сном – запищали наручные часы, и не сразу сообразил, где он и что он. Снилось, что уже в Москве, что своя фирма, своя секретарша, с которой как раз… ну вот тут будильник и сработал, обидно. Мишка не подвел, сидел внизу в своей шестерке, с такой же помятой мордой – вчера ушел с последними. Но до аэропорта довез, обнял на прощанье…
В маленьком кызыльском аэропорту, похожем больше на советский автовокзал, бестолково суетились молодые тувинцы в камуфляжной милицейской форме, с ладными громадными рюкзаками: то багаж не взвесили, то на контроле зазвенели. Видно, в первый раз на самолете. Сопровождающий их солидный мужчина объяснял провожающим: «…а от Моздока – электричкой до Гудермеса». Кызыл – это все-таки тоже Россия, тоже в Чечню ездят.
Сняли милиционеры с себя весь метал, прошли через рамку – и тут же обратно, подхватили деревянный ящик, и в обход рамки понесли их к багажу. «Осторожнее, автоматы все-таки!» – заботился сопровождающий. Ну да, ремень с бляхой снимают, а ящик с автоматами в самолет просто так занесут. Его не проверяют. Абсурд.
Наконец, загрузились в малюсенький ЯК-42, похожий на старенький автобус, а не на самолет. Разбежались, оттолкнулись от взлетной полосы, взяли курс на Красноярск. Вдали розовели рассветные Саяны, внизу чернела земля, где так мало изменилось со времен Чингисхана, и немного, похоже, изменится в XXI веке.
Рядом с Антоном оказался какой-то столичный господин. На контроле в аэропорту долго разглядывали его диктофон, просили включать. Журналист, наверное. Сам Антон, по опыту прошлых полетов, сидел у прохода, пытался подремать и все время заваливался в этот проход. Креслица-то как в этой малой авиации как стульчики в детском саду. А неопытный господин сел у иллюминатора, где ноги поставить некуда, и тянет от обшивки самолета зверским холодом.
В другое время Антон, может быть, и постарался познакомиться, но сейчас было не до того. Три раза просил стюардессу налить еще водички, она морщилась, но наливала. И только задремал по-настоящему – Красноярск.
Там, хоть и севернее, было потеплее. Не зря говорят, что местные под город Кызыл (тогда еще Белоцарск) отвели русским то место, на котором сами селиться не хотели. Ну и что с того, что начало Енисея, и центр Азии где-то рядом? Котловина среди степи, не продуваемая ветром, летом плюс сорок, зимой минус, весной наводнение. Только осенью хорошая погода. Нет, не впрок это идет, на чужой земле селиться, думал Антон, выволакивая свой багаж из хвоста самолетика на заснеженный асфальт аэропорта Емельяново.
И только добрели до здания – сюрприз: регистрация на Москву закончилась. Как же так, рейс стыковочный, практически все до Москвы летят? А борьба с терроризмом, теперь досмотр тщательней, за сорок пять минут до рейса заканчивают регистрацию. А расписание не изменили. Вот такие дела. Но билеты у них взяли, отметили, посадочные выдали, велели идти сразу на контроль, вместе с чемоданами. Красноярцы уже прошли, одни они и оставались.
Шубы, дубленки, пальто, кофты, свитера, варежки, шапки, ботинки – все это надо снять, положить в здоровенные корзины, поставить на транспортер, снять с транспортера, одеть. Еще и багаж куда-то засунуть в промежутке. А машина одна, а пассажиров много, и вертелись девушки с этими шубами, не глядя уже ни на какие экраны.
Наконец, автобус подвез их к огромному ИЛ-86, кресла в три ряда, и свободных мест на рейсе нет – а они с чемоданами, и куда их девать? Стюардессы стали потихоньку затаскивать багаж в кабину пилотов. Вот бардак, удивился Антон, и повалился на свое законное кресло – вырубился почти сразу. Даже воды не попросил, уже и пить не хотелось. Что было по дороге, помнил плохо, только вот покормили, да соседи толкались, в туалет выходили.
Зато в Домодедово – новое приключение. Багаж кызыльцев выносили сами пилоты, через свою какую-то дверь, и только выглянули они в зал для пассажиров – к ним бдительно шмыгнула тетка в форме, пилотов обратно погнала, над багажом встала фурией. И – не отдавала, потому что не положено. Их было шестеро, таких несчастных, и тот самый столичный, что с Антоном рядом сидел. Он и шумел больше всех, и звонил куда-то по мобильнику, и удостоверением своим размахивал журналистским – ничего не помогало. Тетка сама уже почти плакала, но инструкцию нарушить не могла. И старшего не могла вызвать, отлучился он куда-то. Смешно, будь они террористы, сто раз бы взорвали все к едрене фене.
Но Антон не скандалил, просто присел у стеночки, наблюдая суетливую жизнь большого города. Неприветливо, да. Сурово. Ну, другого и не ожидали. Наконец, через час сплошного скандала, пришла милиция, отвела их с багажом в отделение, там какой-то смурной майор спросил, в чем дело, ничего не стал смотреть и всех отпустил.
Измученные, пошли они к автобусу (говорят, был еще какой-то скоростной поезд, но дороже), и уже на самом выходе из аэропорта налетел на Антона какой-то долговязый парень в дурацкой шапочке, чуть с ног не сшиб, схватился за его куртку, потом извинялся и хлопал по плечу. Придурок, одно слово.
А в автобусе, когда поплыли за окнами заснеженные деревья, дороги, такой русский и забытый пейзаж, понял Антон, что теперь он – на Родине. Не слишком гостеприимной, но своей, своей навсегда… Да, кстати, не худо бы проверить, паспорт, деньги – на месте? Паспорт да, деньги российские, на дорогу, тоже, а доллары…
Он обшарил карманы, и второй раз, и третий, и это было уже явно бесполезно: он же помнил, где они были. И теперь их там не было. И даже лица того долговязого не мог вспомнить, такое оно неприметное, еще и темные очки на нем были…
Фарт, он суеты не любит. Если повезло – радуйся жизни, и не проси себе лишнего. После Домодедова – гулять надо было, жизни радоваться. Нет же, потянулся…
Франклин вместе с собратьями, такими же Франклинами, лежал во внутреннем кармане Дюхиной куртки, а довольный жизнью Дюха выходил из такси у большой станции метро. Нет, на метро он ехать не собирался, просто жила тут одна. Вот как раз к ней. Позвонил ей по мобиле, еще из такси, готовься, мол, все такое, отметим успешный бизнес. В самом деле, бизнес некислый сегодня получился!
Идти здесь пять минут, но у метро киоски, не с пустыми же к ней руками. Или вот в супермаркет завернуть… Киоски быстрее, но шику больше в супермаркете. И вообще, что ли, поменять одного Франклина, а то рублей маловато?
Пока он топтался перед рядами киосков, выплыла эта бабулька. Не совсем еще старая, но такая уже, пенсионного вида. Печенье какое-то покупала, как раз перед Дюхиным носом. И деньги – вытащила, отслюнила полтинник и так небрежно сунула остальное в свою кошелку, у всех на виду…
Эх, Дюха-Дюха, ведь шептал же тебе голос: стой, хватит на сегодня! Но таких учить надо, это ему накрепко запало, и руки, руки сами пошли гулять…
– Ах ты! – заревело у него над ухом, и еще раньше того вздернуло левую руку вверх, да так, что искры из глаз посыпались, – у бабки, последнее!
– Бат-тюшки! да что ж деется-то! – заверещала бабка, ощупывая разрезанную свою кошелку, но не успел он вытащить деньги, нет, не успел, а вот бритва уже валялась на земле, и как ни выворачивали руку, успел, успел он пхнуть ее ботинком в сторону.
– Пусти, ты чего! – запоздало заголосил Дюха, все еще не видя обидчика.
– Деньги проверь, мамаша, – спокойно отозвался тот же голос над левым ухом, а справа ему ответил другой, похожий:
– И как ты его углядел, Андроныч?
– Да ведь с той командировки, привычка у меня – смотрю в толпе, кто где руки держит.
Дюхе стало нехорошо, и злился на себя самого, зачем полез к бабке.
– Ой, сынки, деньги-то вот они, хотел вытащить, гад, ридикюль вон порезал – заголосила бабка.
– Не я это, не докажешь, – привычно огрызнулся Дюха, но левая рука все еще была заломлена, тут особенно не повыступаешь.
– Пойдем, пойдем, – мрачно сказал невидимый Андроныч, и потащил его прочь от киоска, – и вы, мамаша, с нами пройдите.
– Не докажешь! – взвыл Дюха от боли и обиды.
– Пойдем, – Андроныч уверенно тянул его в сторону, и Дюха подумал, что где-то здесь, во дворах, должно скрываться неизвестное ему пока отделение милиции. Так-то оно все вроде бы ничего, но вот пачка купюр в кармане куртки… Не докажут, конечно, а вот отобрать – запросто.
– Ой, спасибо, сынки, – заголосила бабка, – ридикюль-то он спортил, пусть компенсирует…
– Ридикюлю твоему – три копейки цена, – прохрипел Дюха.
– А моральный ущерб? – не унималась бабка и даже забежала вперед, чтобы взглянуть ему в глаза. Бабка как бабка, совковая, противная.
– Ответишь, голубчик, за все ответишь! – надрывалась она.
– Не докажешь, – снова коротко бросил Дюха.
Его завели во двор, рывком поставили к стене, так что чуть не разбили лицо о кирпич, ударили по голени ботинком, чтобы раздвинул ноги, а руки распластали по кирпичу, и левая все еще была зажата в железных тисках.
– Больно, пусти! – дернулся Дюха, но Андроныч явно рассчитывал движения именно так, чтобы с избытком, чтобы больно, чтобы показать свою силу над беспомощным Дюхой.
– Пусти, ты что, ты кто такой ваще, ты не докажешь ни хрена… – заголосил он.
– Чего я не докажу? – спокойно спросил Андроныч, пока чьи-то ладони деловито охлопывали Дюху по рукам и ногам, приближаясь к заветному карману.
– Кражу, блин! Пусти!
– Кому не докажу? – тупил Андроныч.
– Ментам!
– А, – рассмеялся Андроныч, – так ты что, решил, что мы тебя в ментовку поведем?
– Наи-ивный, – присвистнул его собеседник.
И тут Дюха заголосил визгливо, по бабьи, неразборчиво, и только ясно было, что просил мужиков оставить его в покое, и что непорядок это, невинного человека вот так…
– Опаньки, – грубая, квадратная ладонь извлекла из кармана куртки пачку Франклинов, ту самую, и другая ладонь, увидев, как дернулся Дюха, мягко, но уверенно ткнула его под ребра, так что ноги сами подкосились, и в боку разлилась пульсирующая боль.
– Мужики, да вы что, это ж мои, ну возьмите себе… ну половину, ну…
– Не твои это, – уверенно сказал собеседник Андроныча, – мамаша, ста баксов за ущерб хватит?
– Ой, сынки, спасибо, век буду Бога молить, как зовут-то…
– Неважно, – отмахнулся собеседник, – ты иди, мать, у нас тут еще разговор есть…
Дюха услышал удаляющиеся бабкины шаги, и почувствовал, как запахло мочой, как мокро и тепло стало ногам, и понял, что пахнет от него самого.
– Боишься? Это правильно, – уверенно сказал Андроныч, и вдруг перехватил его ладонь, словно собирался снимать с нее мерку, – пальчики, ишь какие пальчики… на скрипке бы тебе играть.
– Ну да, инструмент его главный, – отозвался собеседник.
А Дюха уже просто выл, выл неразборчиво, но отчаянно, изо всех сил, и надеялся, что кто-то услышит, прибежит, спасет…
Вой почти что и заглушил хруст переломанных косточек.
А бабулька без долгих разговоров вернулась у метро, опасливо шагнула в стеклянную будку обменника и протянула Франклина в окошко, прижимая к себе порезанный ридикюль.
За квартиру платить уговаривались баксами, а последний гонорар выдали рублями, так что по дороге домой Игорю пришлось зайти в обменник. Как раз сегодня хозяйка собиралась заглянуть, и недоставало одной сотни. Новенькие российские купюры легли в железный ящик, скрылись в недрах обменного ларька, и ящик вынырнул к нему снова, на сей раз с улыбающимся Бенджамином Франклином. Игорь собирался уже было отправить его в бумажник, но вспомнил, как несколько дней назад разглядывал такую же физиономию, пакуя вещи перед командировкой, и невольно скользнул глазами по номеру…
– Девушка, откуда это у вас?!
– Что откуда?
– Купюра это?
– А чем она вам не нравится?
– Да всем нравится, только… только я ее обронил за пару тысяч километров отсюда!
Обменная девушка скользнула по нему тяжелым взглядом, и рука под столом уже явно тянулась к какой-то кнопке. Еще бы, на наркомана похож, подумал Игорь.
– Вы обронили, другой подобрал. Не задерживайте, пожалуйста! – строго сказала она.
– Ну ты даешь, старик! – выдохнул Игорь, отходя от киоска, – как ты назад-то добрался? Подожди, подожди, я ведь ту книгу… ну да, все сходится. Там и выбросил. Во дела!
Несколько прохожих недоуменно обернулись на парня, разговаривавшего с Бенджамином. Не принято такое в наших краях, и в его краях тоже, наверное, не принято. Но Бенджамин только молчал и улыбался, ибо все самое важное было уже сказано и написано, а что повидал он во время своего путешествия, Игорю он поведать никак не мог, даже если бы и хотел. Игорь вряд ли бы его понял.
