Создатель объединенной Германии, канцлер Отто фон Бисмарк сказал в свое время замечательную фразу: «Если Вы хотите построить социализм, выберите страну, которую не жалко». Мы знаем, какая именно страна была выбрана для этой цели в 1917 году, и мы знаем, что ее действительно было совершенно не жалко строителям социализма: они собирались раздувать мировой пожар, и лишь когда у них это не получилось, принялись за строительство социализма в одной, отдельно взятой стране. «Дело не в России, на нее, господа хорошие, мне наплевать, – это только этап, через который мы проходим к мировой революции…» – это высказывание Ленина мы не найдем в его собрании сочинений, но его цитировал в своих воспоминаниях Г. А. Соломон (Исецкий).
Кстати, страна Ленину попалась совершенно неудачная: косная, отсталая, упрямая… Пролетариата не хватало, крестьянство было несознательным. Но что ж поделать, если другой в их распоряжении не было – пришлось обходиться этой. Казалось бы, это всё уже дела давно минувших дней. Но и в недавней, постсоветской истории порой видится что-то очень похожее.
В 1990-м году мы водили нашу трехлетнюю дочь в православный детский сад, чтобы ее там обучали всяким хорошим православным вещам. И однажды она принесла из садика песенку: «Русь могучая, Русь державная, наша родина православная». На дворе, напомню, был финал перестройки, разваливающийся СССР. Но на территории одного, отдельно взятого садика, была сплошная державность-православность (именно в таком порядке). А Русь… да, Русь была там очень нужна. Но не та, которая была за окнами, мерзнущая на митингах и в очередях за продуктами, а какая-то сказочная, совсем-совсем другая. Нынешнюю жалко не было ни капли, и ничем она не была интересна.
В этом и есть главная черта подобных мечтаний: мы живем в неправильное время и неправильной стране. Как сделать их хотя бы чуточку более правильными, в общем-то, не стоит и задумываться. И вот один бежит из «этой страны» в заграничную чистоту и уют, другой – в тишину библиотечных залов, где встречает истинное Православие и настоящую Русь, безвозвратно ушедшую, как град Китеж, на дно неведомого озера; а третий, попроще, прихватив ящик консервов, зарывается в землю в ожидании скорого конца света. Всех их роднит безнадежность и апатичность, и нет ничего удивительного, что в массе своей народ предпочитает такому радикализму серенькую повседневность. Она уныла и пошла, но зато она живая.
Но с этим лагерем, ультраконсервативным, я знаком очень плохо и потому не могу о нем говорить. Куда лучше я знаю либералов – впрочем, крайности сходятся, и ультраконсерваторы порой мало отличимы от ультралибералов. Их всех роднит черта – они точно знают, как правильно, в отличие от остальных. Да и чего от этих остальных ждать? «Так пускай толпа его бранит и плюет на алтарь, где твой огонь горит» – как еще Пушкин писал.
Один либеральный православный публицист ведет передачу на радио «Свобода», передача называется «С христианской точки зрения». Само название предполагает, что на любой вопрос существует одна подлинно христианская точка зрения, носителем которой является лично он. Тех, кто вроде тоже принадлежит к либеральному лагерю, но имеет несколько иную точку зрения, или даже имеет такую же, но не слишком ревностно ее отстаивает, он называет «псевдо-либералами» и почитает их главными виновниками всех мерзостей нашей жизни. Ну, это так давно повелось: для носителей великой идеи всегда те, кто не до конца согласен, хуже откровенных оппонентов: так для сталинистов главным врагом были троцкисты, а вовсе не монархисты или, скажем, кадеты.
Я совсем не возражаю против ярлыка «псевдо-либерал», который этот публицист, несомненно, прилагает и ко мне. Я ведь никак не могу торжественно произнести: «Верую в либеральные ценности и западный стиль жизни, а заодно и в христианство, потому что это одно и то же» – именно это столь упорно проповедует одна духовная дочь этого публициста. Она, в частности, предлагает взять карту России и размашисто на ней написать, во всю ширину: «здесь могли бы быть наши реформы». Могли бы, но их нет – а что на карте есть, не имеет никакого значения, это пустое место, пока мы не заполнили его своей, самой передовой идеологией. И страну эту ни капельки не жалко, в отличие от несостоявшихся великих реформ.
Если это и вправду либерализм, я даже с приставкой «псевдо» не хочу быть ему причастным. В этой стране жить мне и, надеюсь, моим детям и внукам. Я прекрасно понимаю, сколько у нее проблем и недостатков, я по опыту знаю, насколько неудобна и просто опасна бывает в ней жизнь, если сравнивать с какой-нибудь Швейцарией. Но каждый делает свой выбор, и если мы остаемся здесь – стоит задуматься, как мы можем хотя бы в чем-то улучшить ее повседневность. И говорить здесь стоит даже не о жалости к стране, а о своей ответственности за нее, и еще о чувстве реальности. Это ненавидеть можно свои собственные фантазии, а вот любить можно что-то или кого-то настоящего.
То же самое касается и ситуации в Церкви. Ни для кого не секрет, сколько в нынешней нашей церковной жизни недостатков. Но можно стараться исправить то, что в наших силах, начиная с себя самих – или же махнуть рукой, сказать, что Церковь насквозь вся неправильная, а давайте-ка мы вот у себя на кухне создадим сейчас правильную, по собственной мерке скроенную. И какой будет эта мерка, либеральной или консервативной, будет уже совершенно не важно – в результате всё равно получится новая тусовка, а никакая не обновленная Церковь.
Если же говорить о жизни настоящей Церкви, то и консерваторы, и либералы добились за последние два десятилетия немалого. О том, сколько было издано самой разной литературы, говорить не буду, но что произошло в церковной жизни? Консерваторы получили в свое распоряжение множество храмов и монастырей, во многих из них создали ту самую «святую Русь в миниатюре», о которой грезили. Теперь настала пора дать этому опыту общецерковную оценку, что отчасти и происходит. Всегда ведь есть опасность, что вместо святой Руси получится некий колхоз, только с иной, чем в советские времена, идеологией.
А либералы добились того, что ключевые для них вопросы: о частом причащении, о миссионерстве и катехизации, и даже о языке молитвы – стали обсуждаться всё шире, их позиция перестала быть маргинальной и стала одной из вполне допустимых и возможных. Я прекрасно помню, что двадцать лет назад сами имена Шмемана и Мейендорфа рядовой православный произносить просто не смел, выражение «парижская школа» воспринималось чуть ли не как название ереси – а сегодня всё иначе. Но, опять-таки, надо понимать, что здесь не может быть никакого автоматизма, что даже самое частое причащение и самая подробная катехизация ничего еще не гарантируют.
До всего нужно дозревать, как в общественной жизни, так и в церковной: и до идеалов Святой Руси, и до идеалов соборности, и до соответствия вековой традиции, и до норм западной демократии. Провозгласить лозунг бывает легко и просто, а вот постепенно изменять реальность вокруг себя – куда сложнее. Но только так можно чего-то добиться…
Мы видим сегодня и в общественной жизни множество примеров, когда простые люди не готовы мириться с произволом властей, когда они требуют справедливого суда для обиженных, предают огласке тайные безобразия и преступления, да просто не соглашаются с явным и наглым злом – и нередко добиваются своего. Когда видишь в новостях, сколько таких случаев происходит вокруг нас, понимаешь, как много у нас грязи и как легко каждый из нас сам может стать жертвой произвола. Но если о таком говорят, чаще это не обязательно значит, что таких случаев стало больше – скорее, люди всё реже согласны такое замалчивать. И это внушает надежду.
Подлинным консерватором и патриотом представляется мне тот человек, кто работает ради лучшего будущего нашей с вами страны, а настоящим либералом и демократом – тот, кто заботится о правах и свободах ее граждан. И между такими «идеологическими противниками» я не вижу никаких непримиримых противоречий, а только разномыслия, которые, по слову апостола Павла, нам необходимы, «дабы открылись между вами искусные» (1 Коринфянам 11:19).
