27 декабря в домовом храме МГУ состоялся просмотр нового фильма «Ефросинья Керсновская. Житие». Но почему об этом стоит говорить? Не совсем обычно уже то, что на этот просмотр «консервативные» прихожане о. Максима Козлова пригласили «либеральных» прихожан о. Александра Борисова. Впрочем, это давно не секрет, что вменяемые православные, придерживаясь разных взглядов по множеству второстепенных вопросов, все же помнят, что у них общая Чаша и общий символ веры, а значит, они могут не только спорить.
Но главное, конечно – это сама история человеческой жизни, о которой рассказывал этот фильм. Такая заурядная для нашего XX века и такая необыкновенная история.
Ефросинья Керсновская родилась в 1908 году в Одессе, в дворянской семье. Во время Гражданской семья перебралась в небольшое родовое имение, находившееся в Бессарабии, тогда оккупированной Румынией. Отец там и умер, и Ефросинье пришлось взять на себя все хлопоты по ведению хозяйства. И не было по сути никакой разницы между зажиточным крестьянином и дворянином – была только работа в поле, своя земля, свой скот, свой дом.
А дальше… Дальше всё понятно. Летом 1940-го года конные красноармейцы заехали во двор:
– Где барин? – спросили они у босой девушки с вилами в руках.
– Барин – это я, – ответил Ефросинья.
Но тогда людей еще не арестовывали сразу, собственно, никто и не ждал беды. Что сделает советская власть честным людям? Многие были даже рады: ведь пришли наши, русские… Ефросинья отправила маму за румынскую границу, а сама осталась в родном селении. Она была русским, но не советским человеком. Она с детства привыкла сохранять достоинство, она не научилась лукавить, приспосабливаться, изображать восторг или гнев. Ни тогда, ни в ссылке на лесоповале, ни в тюрьме на следствии, ни в лагере. Она всегда оставалась собой, она сумела выжить и всё запомнить.
«Человек стоит столько, сколько стоит его слово» – так сказала она сама себе, когда в 1943 г. ее приговорили к расстрелу и предложили написать прошение о помиловании. «Требовать справедливости не могу, просить милости не хочу» – написала она на предложенном бланке, и еще нарисовала картинку с натуры. И в результате почему-то расстрел ей заменили на 10 лет лагерей. Человек в этой системе стоил дешевле топора или бревна, но у Ефросиньи оказалась своя система ценностей.
В сатанинской карусели сталинских репрессий были свои законы. И, похоже, единственным способом уцелеть иногда был принципиальный отказ следовать этим законам. Во всяком случае, именно так у нее и получилось. Эти 10 лет она действительно отсидела, в лагерях работала и грузчиком, и шахтером, и медсестрой, освободилась незадолго до смерти Сталина. После освобождения до самой пенсии работала все там же, где и сидела, на шахте в Норильске.
В начале 1960-х она вышла на пенсию и поселилась в Ессентуках, куда со временем перебралась из Румынии и ее мама. Там, уже после смерти мамы, она стала записывать свои воспоминания о лагерях и арестах. В итоге она создала 12 альбомов, в которых, помимо текста, было 680 рисунков.
В 1990 и 1991 гг. вышли первые публикации, сначала журнальные, а потом и книжные, этих альбомов. В эти же два года (не раньше!) Ефросинья Антоновна была реабилитирована по нескольким делам судами Молдавии и России. Она умерла в 1994 г., в возрасте 85 лет, пережив советскую власть.
Читая рассказы Шаламова, чья судьба очень близка судьбе Керсновской, приходишь к выводу: лагерь есть абсолютное зло, он ломает одних и растлевает других. В нем невозможно остаться человеком. Но, судя по альбомам Керсновской, некоторым это удавалось. Один из переломных моментов – когда она, будучи еще в ссылке на лесоповале, решилась убить начальника, по сути, обрекавшего своими нормами выработки на смерть и ее, и других невинных людей. Вбежала с топором в контору, но… не смогла нанести удар сзади ничего не подозревавшему человеку. И просто бежала из ссылки, стала странствовать по Сибири, голодать, замерзать. Но не стала убийцей.
Потом, уже в тюрьме, она встретила женщину с того самого лесоповала, и та закричала: «Фрося, ты жива! Зачем ты его, гада, тогда не зарубила?! Тебя бы расстреляли, но скольких бы ты спасла! Да как бы мы все за тебя Богу молились!» Кто бы мог ее осудить, если бы все-таки зарубила? Но вышло так, что боролась она со злом каким-то совершенно иным способом. На Голгофе остается две возможности: распинать и быть распятым – и она целиком и полностью избрала вторую.
Почему же ей удалось выжить? Точных ответов никто тут дать не может, но сама она не раз вспоминала слова, сказанные ей одним мудрым человеком: «Крепко же за тебя кто-то молится, Фрося!» Нет, никаких ангельских явлений – просто в самый критический, последний момент попадался на пути кто-то, кто давал самое необходимое. Например, после долгой голодовки попросила в крестьянской избе хлеба, а ей дали сырого мяса от павшей лошади. Как потом оказалось, хлеб был бы губителен для истощенного организма, а сырое мясо позволило выйти из голодовки.
И еще одно предположение напрашивается само собой: у нее был очень цельный и сильный характер, совершенно не испорченный ни интеллигентским декадансом, ни большевистским политпросвещением. Кто-то рядом с ней мог изумленно повторять: «Разве это и есть та самая советская власть, за которую я так страстно ратовал, во имя которой я боролся? Нет, произошла какая-то ужасная ошибка…» Ей не приходилось об этом думать, она не мыслила такими категориями.
Она просто жила, и зло она всегда называла злом, в том числе и открыто, в глаза говорила «гражданам начальникам», как называлось то, что они делали. И со здоровьем ей, конечно, повезло. Она могла сама отбиться от уголовниц в бараке, могла пойти на начальника, сжимая в руке выломанную ножку стула – орудие самообороны. Она совершенно не была похожа на серого, отчаявшегося зека из человеческого стада, который со всем смирился и всему покорился. Везде она бывала завсегдатаем карцера, но… может быть, потому и спаслась, что ни с чем не соглашалась? Система просто не смогла ее переварить.
А еще ей повезло с семьей: было, что вспоминать в самые жуткие минуты. С детства была она приучена работать – просто, без надрыва, привычно бралась и за уборку, и за ремесленный, и за крестьянский труд. Все-таки и в лагерях кому-то нужно было выполнять работу, нельзя было одним только командовать, другим только умирать – в ней, оказывается, нуждались. И точно так же взялась она в свое время за рассказ о собственной жизни, как валила лес или ухаживала за больными: обстоятельно, спокойно и деловито.
Ее альбомы, изданные теперь уже полностью (http://www.women-gulag.ru/project) – удивительное свидетельство. Нет, об ужасах ГУЛАГа рассказали многие до нее, и ее простым, наивным альбомам далеко до фундаментальности Солженицына или психологической изощренности Шаламова. Но именно поэтому ощущаешь потрясающий реализм этих полудетских рисунков: никакой искусственности, позы, вымысла. История по-детски доверчивой и непримиримой души в нечеловеческих условиях бесхитростно и просто напоминает нам о том, о чем мы склонны забывать ради геополитических и каких угодно иных расчетов.
«Может быть, лучше, чтобы всё это было забыто?» – этими словами заканчиваются воспоминания Керсновской. Но ведь она сама написала 12 тетрадей, ясно ответив на свой вопрос. И мы, оглядываясь сегодня на этот опыт, на эту историю жизни, можем только поблагодарить Бога и саму Ефросинью Антоновну за этот удивительный пройденный ей путь, и помянуть человека, прожившего без громких слов поистине евангельскую жизнь.
