Двадцатый век стал веком гибели империй. На его заре политическая карта мира, за исключением отдельных частей вроде Балкан и Латинской Америки, была раскрашена всего несколькими красками, и всем казалось, что это всерьез и надолго. Империя могла быть республиканской, как Французская, или монархической, как Британская, но в любом случае она оставалась многонациональным государством, сложившимся вокруг одной нации; государством, в котором единый центр управляет отдельными территориями, часть которых «закреплена» за разными народностями.
Теперь на земном шаре осталась всего одна империя, и мы в ней живем, нравится нам это или нет. Правда, на империю немного похож Китай, но в той же мере он похож и на национальное государство с вкраплением меньшинств (тибетцы, уйгуры, монголы), просто нация у китайцев уж очень большая и разноликая. Остальные государства пошли другим путем, и не случайно на западных языках слово nationality сегодня означает принадлежность к стране, а не к народу. Француз – тот, кто обладает французским паспортом и говорит по-французски, будь он по происхождению баском, арабом или чернокожим африканцем.
Но Россия… Какие бы социальные потрясения она не переживала, как бы не менялись ее официальные названия и очертания на карте мира – она на протяжении всего XX века жила именно по-имперски. И даже товарищ Сталин, переселяя «неблагонадежные народы», всего лишь применял проверенные временем методы древних владык Ассирии и Вавилона.
В чем причина такого долголетия? Наверно, в довольно своеобразном характере нашей империи. Колониальные войны и насильственная ассимиляция имели место в любых имперских государствах, Россия не была исключением, но здесь они протекали сравнительно мягко.
Западноевропейские империи поглощали малые народы до полной неразличимости. Я бывал в Провансе и Фрисландии, и долго приходилось искать провансальца или фриза, которые отличались бы от французов и голландцев и говорили бы на своих языках. Что там провинция – даже в Дублине, столице Ирландской республики, с трудом услышишь ирландскую речь, хотя она уже несколько десятилетий преподается в школах! Ассимиляция была тотальной, а если она не удавалась, то национальные области со временем становились независимыми.
Чтобы оценить, насколько необычно сравнительно мирное сосуществование народов России на общем фоне, попробуем сравнить, к чему привело покорение Сибири и Северной Америки. Примерно в одно и то же время белые люди, обладавшие огнестрельным оружием, покорили эти два субконтинента. Но можно ли теперь представить себе вместо штата Дакота – Дакотскую республику, в которой язык индейцев дакота получил бы статус государственного и преподавался от начальных школ до университетов? В которой национальные праздники, традиции, обряды праздновались бы на государственном уровне, не только для туристов? А в Сибири это – норма.
Возможно, причина тут вовсе не в миролюбии русских колонизаторов, а просто в суровом сибирском климате: в тайге всегда есть где спрятаться, не то, что в прериях. Охотники-индейцы мешали жадным до плодородной земли американским фермерам, но охотники-тунгусы едва ли могли помешать немногочисленным русским переселенцам. Но, как бы то ни было, многие народы входили в состав России добровольно, выбирая подданство «белому царю» как лучшую участь по сравнению с прозябанием в составе местных ханств или растворением в океанах азиатских империй.
Этот выбор актуален и по сей день. Хотя Тува, например, формально вошла в состав СССР последней, даже позже Прибалтики и Бессарабии, но трудно встретить тувинца, агитирующего за государственную независимость. А на Алтае мне довелось слышать отзыв местного жителя о строительстве новой автотрассы, ведущей в Китай. К моему удивлению, он был недоволен – несмотря на развитие инфраструктуры и новые рабочие места. Он сказал: «Нас, алтайцев, 70 тысяч. Представляешь, что будет, если китайцы сюда поедут?!» И действительно, нетрудно себе представить, зная о судьбе и более многочисленных этносов в Китае.
Помню и офицера украинских ВВС родом со Львовщины (казалось бы, вот кто должен быть хрестоматийным националистом), который ругал разрушителей Союза и тосковал о временах, когда ему была «от Карпат до Сахалина ридна нэнька Украина». А теперь – только до Харькова. Можно задуматься и о том, насколько выиграли жители некоторых среднеазиатских республик от того, что умеренная диктатура московских чинуш сменилась всевластием всенародно избранных ханов. Мы ушли из своих азиатских колоний слишком поздно и слишком быстро, в отличие, к примеру, от англичан, за много лет готовивших и местные органы управления, и реально действующее Содружество.
Маятник качнулся в другую сторону: сегодня мы тоскуем об исчезновении того, что десять лет назад казалось непереносимым. Это на той волне «днем России» назвали день, когда была подписана еще бумажка, направленная на разрушение России как империи. Но после того, как 7 ноября стало «днем примирения и согласия», этому уже не приходится удивляться. Осталось только сделать 22 июня «днем российско-германской дружбы», и будет полный комплект тематических праздников.
Но маятник общественного мнения качался всегда. На одном полюсе – стремление к единому культурному и государственному пространству, которое возможно только в империи (единая Европа сегодня предлагает другой вариант, наднациональный союз, но это нечто новое, еще не опробованное – будет ли работать, не ясно). А на другом полюсе – не меньшая ценность, сохранение национальной независимости и идентичности. И если политики отводили маятник слишком далеко в одну сторону – неизбежно следовал размашистый качок в другую.
Взрыв национализма сразу после революции 17-го года в значительной мере был спровоцирован стремлением имперской власти «замирить и обрусить инородцев». Генерал Деникин в своих мемуарах вспоминает, как в варшавской гимназии его ругали за то, что он отказывался доносить на своих польских приятелей, когда те… говорили дома по-польски и пели песни на родном языке! Напротив, советская власть начала с максимального либерализма в национальном вопросе. Когда на родине парламентаризма, в Британии, уэльсских школьников били за одно слово, сказанное на валлийском языке (и теперь носителей этого языка днем с огнем не сыщешь!), тогда диктатура пролетариата открывала татарские школы в Москве и латышские – в Башкирии, чтобы каждый ребенок мог учиться грамоте на родном языке.
Через несколько десятилетий государственная национальная политика резко изменилась. Нерусские дети сплошь и рядом оказывались в ситуации, когда приличное образование могло быть получено только на русском языке, а достойное место в жизни было уготовано только не помнящему родства Ивану (Вано, Янису), для которого «наш адрес не дом и не улица, наш адрес Советский Союз».
Союз развалился, но основная часть империи уцелела, и ее дальнейшая судьба зависит во многом от нас. Понимаем ли мы, москвичи, что «лица юго-восточных национальностей» в метрополии – естественная плата за славное имперское прошлое? На улицах Парижа полно негров и арабов, на улицах Амстердама – индонезийцев. Мы не можем сделать так, чтобы их не стало в столице, но мы можем либо позаботиться об их интеграции в традиционном московском стиле с его грузинскими и татарскими кварталами, либо заложить и у нас ту бомбу расовой и религиозной отчужденности, которая уже вполне отчетливо тикает у наших европейских соседей.
Понимаем ли мы, что колониальные войны можно выигрывать только у туземцев с копьями, но никак не у идейных борцов с гранатометами и поясами шахидов? Боюсь, если мы не научимся видеть чеченский конфликт иначе, чем видят слишком многие (усмирение мятежной провинции), воевать в Чечне предстоит еще нашим внукам. Империя всегда побеждала сепаратизм там, где приносила мир, стабильность и процветание. А в остальных случаях даже явный военный успех неизбежно сменялся политическими поражениями.
Можем ли мы представить себе Россию другой – компактным государством, где проживает только одна нация? Или хотя бы государством, центральная часть которого – «Русская республика» – отгородилась бы от своих «окраин»? Наверное, можем. Но это была бы совсем другая страна, как Греция не есть Византия, а нынешняя Австрия не есть Австро-Венгрия. Но если мы собираемся оставаться империей (а мы, похоже, собираемся), нам стоит помнить: это не столько привилегия, сколько ответственность.
«Вести.ру», 2003.
