Десять лет назад у Белого Дома мы, кажется, действительно сотворили нечто эпохальное. Но не нарочно: мы просто были самими собой, и сама собой творилась история. С тех пор такое не повторялось.
Об августовских событиях 1991 года историки сказали уже все, что было нужно: одряхлевшая Советская власть попыталась сохранить свое существование единственным знакомым ей способом, но, надувшись, только лопнула с треском. Любой диктаторский режим держится хотя бы на одном из двух предохранителей: на готовности солдат стрелять в толпу и на неготовности толпы поддержать протест одиночек. Рано или поздно перегорают оба; именно это и произошло у нас в эпоху гласности и демократизации.
Но сегодня гораздо интереснее поговорить о другом: что чувствовали тогда мы, собравшиеся у Белого дома люди, и как теперь мы вспоминаем об этом.
К Белому дому мы попадали даже как будто случайно. Домашнее бдение у телевизора с бесконечным «Лебединым озером» вперемежку с бездарными манифестами вызывало острый приступ тошноты. За предшествующие годы мы слишком привыкли к неказенной информации, ее хотелось, как свежего воздуха. На улицах в центре Москвы собирались группы возбужденных и говорливых, их обтекала опасливо-молчаливая толпа. Как-то сами собой говорливые группы стекались, как ручейки, к Белому дому.
По дороге всюду натыкались на угрюмых солдат. Пылкие девушки тут же начинали дарить им поцелуи, а сердобольные женщины – хлеб и колбасу. Солдаты деловито распихивали провиант по явно не предназначенным для того емкостям боевых машин, и становилось ясно: в народ стрелять не будут. Через день-другой некоторые из них передвинули технику поближе к Белому дому и развернули дула орудий, обеспечив стремительную демократическую карьеру своим командирам.
У Белого дома уже были опрокинуты троллейбусы и снесены хлипкие заборы; коллеги по работе и старые друзья неожиданно сталкивались лбами на строительстве игрушечных баррикад. Наиболее хозяйственные уже разбивали палатки, в которых и прожили все три дня обороны, но большинство все же уходило домой отоспаться и переодеться. Жители окрестных домов снабжали нас бутербродами, и по тем голодноватым временам это казалось роскошью.
Немногие тогда задумывались, чем и как все это может кончиться, но многие верили: события, начавшиеся в праздник Преображения, обязательно приведут к благому преображению страны. Мы не были ни за Горбачева, ни даже за Ельцина – мы были сами за себя, за право слушать и говорить, что хочется. Американская декларация о независимости начинается словами «Мы, народ…», и тогда – единственный раз в жизни – мы наяву увидели, что это значит. Мы были очень разными и в другой обстановке нашли бы тысячу поводов переругаться, но самым важным оказалось новое, небывалое и неприказное единство: мы отказывались повиноваться беззаконию и насилию.
Нелепой аббревиатуре – ГКЧП – оставалось в изумлении подчиниться нашей совокупной воле или отдать приказ войскам. Они выбрали первое, но мы-то были уверены во втором, и вся надежда была лишь на то, что стрелять все-таки не станут. До какого-то момента еще можно было высматривать пути отступления, но потом становилось ясно: если начнется мясорубка, добежать никто никуда не успеет. С нашей стороны оружие было только у охраны в самом Белом Доме и немногочисленных десантников. Желающие шли записываться в какие-то особые отряды, куда брали не всех и где обещали оружие, но большинству было достаточно быть среди своих, вне официальных списков. Нас, кажется, разбивали на десятки, назначали старших и даже кому-то выдавали противогазы, но преобладал безалаберный тусовочный дух. Один раз какой-то проходивший мимо парень (видимо, провокатор) пытался раздавать прутья арматуры, но не помню, чтобы хоть кто-нибудь взял. Несерьезное оружие, да мы и не собирались отбиваться.
Самой запоминающейся стала ночь на 21-е августа. Каждый час сообщали, что вот-вот начнется штурм; под моросящим нудным дождем усталые люди поднимались и брались за руки. Не то, чтобы так можно было остановить танки, но так нам было легче. А каково было нашим семьям, которые отпустили нас в неизвестность и сидели у приемников, зная, что это им потом жить дальше и растить детей? Мой сосед слева, имени которого я так и не узнал, заметил, что меня бьет дрожь, но сам я этого не чувствовал. Сильнее страха было нетерпение: когда же начнут? Потом прямо мимо нас прошел Ростропович – наверно, никогда так не кричали ему «браво!» Потом послышалась перестрелка. В ночном городе звуки разносятся хорошо, и нам казалось, что это совсем рядом, и даже как-то радостно стало, что вот, дождались. В карманах у многих были паспорта, завернутые в полиэтилен, чтобы в случае чего можно было опознать и чтобы не залило ни дождем, ни кровью. Родившийся 21-го августа 1968 года, в день ввода войск в Чехословакию, я очень живо представлял себе официальную строку с двумя такими знаменательными датами…
Утром добрая женщина напоила нас кофе с коньяком, с белодомовского балкона передали потрясающую новость об очередном конфузе «Янайской орды», и стало ясно, что все будет хорошо. А 22-го были и митинги, и пьянки, и колонны демократических омоновцев, и кто-то хрипло орал в мегафон о «великой победе великой России», и нам стало ясно: теперь историю делаем уже не мы.
Большинство из нас не состоит ни в каких списках и не имеет никаких значков, и если когда-нибудь белодомовским ветеранам начнут давать праздничные заказы, нам они не достанутся. Но нам дано вспоминать эти дни как одно из самых светлых событий нашей жизни. Да, тогда мы и представить себе не могли, что последует за нашей общей победой, и каким силам мы расчистили дорогу. Но тогда не мы от них, а они зависели от нас, и не скрывали этого. Да, поднимая сегодня бокал за 91-й год, мы не можем не выпить и за упокой своих слишком наивных мечтаний о немедленном наступлении счастья на одной шестой части земного шара. Но все-таки мы сумели тогда стать народом. Это мы творили историю, и теперь нам по крайней мере не на кого жаловаться. И да простят нас наши дети, что получилось не совсем так, как мы хотели.
«Вести.ру», 2001.
